Прожито

Сегодня в рубрике Ирины Савкиной «Случайный дневник» — записи весны 1862 года, сделанные знаменитым художником-пейзажистом Иваном Ивановичем Шишкиным (1832—1898). В 1860 году Шишкин, заслужив большую золотую медаль Императорской Академии художеств, получил стипендию или, как бы мы сейчас сказали, грант для шестилетней поездки за границу. В отличие от многих, Иван Иванович отправился не в Италию, а в Германию, которая славилась мастерами пейзажной живописи. В первые месяцы пребывания за границей (май — июль 1862) Шишкин ведет дневник, хотя довольно скоро занятие это ему надоедает. Чем интересен этот небольшой текст? Во-первых, это своего рода «путевой дневник», причем записи человека, впервые оказавшегося на Западе и сравнивающего свои ожидания и априорные представления с реальностью. В этом смысле дневник Шишкина неуловимо похож и на дневниковые записи Д. Фонвизина (1784 г.), и на записи и письма Л. Толстого, совершившего первый свой заграничный вояж в 1857, и на «Зимние записки о летних впечатлениях» Ф. Достоевского, который по очень свежим следам описывает впечатления от Европы, где побывал впервые в том же году, что и Шишкин. Лейтмотив всех текстов один — разочарование и чувство обманутых надежд и ожиданий. Европа для всех названых авторов оказывается «фоном», на котором Россия несомненно выигрывает. Художник Шишкин больше всего пишет о художественных галереях, выставках и увиденных картинах. Кое-что ему нравится, но очень немногое. 20 мая 1862. По невинной скромности себя упрекаем, что писать не умеем или пишем грубо, безвкусно и не так, как за границей, но, право, сколько мы видели здесь и в Берлине — у нас гораздо лучше, я, конечно, беру общее. Черствее и безвкуснее живописи здесь на постоянной выставке я ничего не видал — а тут <…> более или менее все представители великой немецкой нации. А мы, конечно, на них смотрим так же подобострастно, как и на все заграничное. <…>. Понравилось мне то, что во всей этой зале незаметно никакого шику — рамы не бросаются в глаза, весьма скромные. Драпировок около картин нет, и вообще в обстановке преобладает простота. Этим нам хвалиться нельзя — мы иногда любим закатить раму во сто раз дороже самой картины, обвешаем кругом драпировками и раму еще всадим в полированный ящик. До сих пор из всего, что я видел за границей, ничего меня не довело до ошеломления, как я ожидал, а, напротив, я стал более в себе уверен — не знаю, что дальше будет. Но в этой записи (как и в других) Шишкин не только критикует. Он всегда отмечает и описывает подробно и то, что ему понравилось: отдельные картины или пейзажи, хорошую уличную музыку, уважительное нелюбопытство гуляющей публики к работающему на пленэре художнику. Но не нравится больше: и мост через Эльбу плох, и речка мелка, и на дрянной огромной картине Шольтца «какой-то банкет средних веков», и даже Сикстинская мадонна не производит «никакого впечатления». Очевидно, что существование в новой стране без языка (он совсем не знает немецкого), без друзей, без привычных русских пейзажей ему тяжело. Но очень интересно следить за тем, как цепкий глаз художника видит окружающее и описывает его в зримых, картинных, удивительно точно подмеченных деталях. Любимое слово-похвала — «живописно». Июльские записи о Праге, куда он переезжает из Дрездена, — более спокойные и благожелательные, но все же, судя по всему, Иван Иванович к Европе так и не привык: не смог дотерпеть до конца обеспеченных стипендией шести лет, выпросился на родину, домой раньше. Но еще раньше закончил писать дневник.