Пруф

@proof24_ua · news · Russian · active

💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость

Subscribers 142K Subscribers, last 30 days: 148K → 143K −1K 24h
Reach per post (ERR) 32.4%46K avg views
Posting 29.4/day last 41 minutes ago
Reactions per 1K views 0.0
  1. Один час воздушной тревоги обходится украинской экономике примерно в $45 млн из-за простоев бизнеса, заявил министр экономики Александр Кравченко. По его словам, только с начала этого года российские атаки нанесли украинскому бизнесу ущерб более чем на $10 млрд.

  2. Не стоит брать документы в укрытие во время тревоги. Лучше взять с собой воду, еду, лекарства и тёплые вещи, заявил инструктор по безопасности Ассоциации сапёров Украины Игорь Молодан. По его словам, сейчас документы доступны в электронном виде, поэтому необходимость брать их с собой отсутствует. В рюкзаке должны находиться вещи, которые могут пригодиться для сохранения жизни.

  3. +1

    Ночью около 20 ракет атаковали Киев за 20 минут, после чего возникли пожары на ТЭЦ-5, Киевской ГЭС и Трипольской ТЭС, сообщают OSINT-аналитики. По их данным, под удар попали четыре энергообъекта, ещё один мог быть атакован. В Киеве и области также сообщалось о перебоях с электроэнергией и водоснабжением. Мониторинговые каналы утверждают, что по Трипольской ТЭС применялись «Ониксы» и «Цирконы», по ТЭЦ-5 — «Ониксы» и KN-23, а по Киевской ГЭС — «Искандеры-М» и ракеты С-400. Кроме того, по региону запускались десятки «Гераней-4/5». Крупные пожары на объектах зафиксировал сервис NASA FIRMS. Ранее КГВА и ГСЧС сообщали, что в результате атаки в Киеве горели склады и помещение магазина. Погибли два человека, ещё четверо пострадали.

  4. Утренний туман в Киеве связан с последствиями обстрелов, заявили в ГСЧС. По данным ведомства, остатки дыма и сажи поднялись в верхние слои атмосферы, однако антициклон и почти полное отсутствие ветра удерживают их у земли. В ГСЧС сообщили, что с появлением ветра и солнца загрязнение будет постепенно рассеиваться. Жителям столицы пока рекомендуют не открывать окна, особенно на Подоле, Лукьяновке, в Шевченковском районе и на Борщаговке.

  5. ВСУ заявили об уничтожении пяти российских ракет «Искандер-М»/С-400, «Циркон» и «Оникс». При этом общее количество запущенных ракет в сводке не указано. Кроме того, Россия запустила 188 БПЛА, из которых 86 были реактивными. По данным ВСУ, украинская ПВО сбила или подавила 155 беспилотников.

  6. Дмитрий Корчинский нашёл «плюсы» в отключениях света и интернета во время массированных обстрелов Киева. По словам главы «Братства», отсутствие интернета и временные перебои с электроэнергией могут сделать людей «счастливее» и побудить их к большему творчеству. Корчинский заявил, что интернет людям нужен преимущественно «для того, чтобы тупеть». Он также отметил, что без электричества можно видеть огонь свечей, слушать «настоящую, а не электрическую музыку» и больше общаться с близкими. Накануне политтехнолог Банковой Алексей Петров заявил, что ему «стыдно за киевлян», которые жалуются в соцсетях на массированные российские удары.

  7. В результате российского удара по Вышгороду под Киевом погиб 14-летний мальчик, сообщают СМИ. Тело школьника достали из-под завалов разрушенного дома. В нём проживала семья переселенцев из Сумской области. Родители погибшего находятся в больнице. Его сестра не пострадала.

  8. Украина может столкнуться с дефицитом финансирования до $54 млрд к 2029 году, пишет Bloomberg со ссылкой на предварительные оценки МВФ. По данным агентства, разрыв составит $30–35 млрд в 2027 году, $17 млрд в 2028-м и $2 млрд в 2029-м. При этом оценки могут быть пересмотрены. В Брюсселе доноры обсуждают ускорение предоставления помощи. ЕС ранее одобрил кредитный пакет на €90 млрд и призвал партнёров выделить ещё €30 млрд на текущий и следующий годы. Страны ЕС также рассматривают использование €210 млрд замороженных российских активов или выпуск дополнительного совместного долга для финансирования Украины. При этом министр обороны Бельгии ранее отказался обсуждать передачу Киеву замороженных российских активов, заявив, что это «неприемлемо» и «вопрос закрыт».

  9. В затянувшейся войне время становится таким же стратегическим ресурсом, как оружие, деньги или люди. Продолжать конфликт рационально до тех пор, пока руководство считает, что завтра его положение будет лучше сегодняшнего: противник ослабеет, союзники устанут, экономика адаптируется, а переговорная цена вырастет. Поэтому одна из главных задач любой стратегии на истощение: убедить другую сторону, что она ошибается не столько в оценке настоящего, сколько в оценке будущего. В этом контексте интересна августовская поездка директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву, сообщает FAZ. Сам визит и его переговоры с российскими спецслужбами подтверждались Кремлём, а The Washington Post сообщала, что Рэтклифф предупреждал российскую сторону: дальнейшая эскалация войны может обернуться против Москвы. Издание FAZ идёт дальше и утверждает, что американская разведка фактически пыталась донести до российского руководства мысль о постепенном экономическом истощении и отсутствии оснований рассчитывать, что администрация Трампа со временем просто прекратит поддержку Киева. Если эта версия точна, Вашингтон пытался изменить главный российский расчёт: ожидание должно перестать восприниматься как бесплатный путь к более выгодной сделке. Для Москвы картина может выглядеть зеркально. Российская стратегия также строится на предположении, что длительность конфликта увеличивает нагрузку на украинскую экономику, человеческий ресурс и политическую устойчивость западной поддержки. При этом давление на российскую экономику действительно растёт: проект бюджета на 2027 год предусматривает увеличение военных расходов до 17,1 трлн рублей при сокращении ряда гражданских статей, росте заимствований и расходов на обслуживание долга. Однако экономическое ухудшение ещё не означает автоматической готовности изменить политические цели. Государство способно продолжать конфликт и при возрастающих издержках, если считает цену уступки ещё более высокой. Поэтому сравнение с поздним СССР скорее работает как инструмент психологического давления, чем как точный экономический прогноз. История Советского Союза включала не только военные расходы, но и кризис плановой экономики, политическую дезинтеграцию и потерю центром контроля над республиками. Современная Россия устроена иначе. Но сама логика предупреждения остаётся понятной: Вашингтону необязательно ждать буквального экономического краха: достаточно заставить Кремль усомниться, что каждый дополнительный год войны улучшает российскую переговорную позицию. И Москва, в свою очередь, пытается заставить Запад прийти к противоположному выводу относительно Украины. В этом и заключается более глубокое содержание истории с визитом главы ЦРУ. Россия и США спорят не только о территориях, санкциях или условиях возможного соглашения, они фактически спорят о траектории будущего. Москва рассчитывает, что время сильнее истощит Украину и политическую волю её партнёров; Вашингтон пытается показать, что именно российская экономика будет платить всё более высокую цену за продолжение войны. Настоящий перелом наступит не тогда, когда одна из сторон публично признает ошибку, а когда её руководство внутренне перестанет верить, что ожидание делает завтрашние условия выгоднее сегодняшних.

  10. Финансовая зависимость редко остаётся только вопросом денег. Чем дольше государство опирается на внешнюю поддержку, тем больше кредитор начинает интересоваться не только тем, куда направляются средства, но и тем, как устроена система, которая ими распоряжается. В какой-то момент помощь превращается в механизм дисциплины: доступ к следующему траншу начинает зависеть уже от решений парламента, правительства и государственных институтов. Эту модель сейчас всё прямее артикулирует Евросоюз, пишет "Европейская правда". Марта Кос фактически увязала дальнейшее финансирование с выполнением ранее согласованных реформ и призвала Кабмин, Верховную Раду и другие институты действовать как единое целое. При этом речь не идёт о внезапном ультиматуме: Ukraine Facility изначально построен на принципе условных выплат, а Украина к концу сентября выполнила 84 из 95 предусмотренных этапов, после чего ЕС одобрил очередной транш почти на €3 млрд. Новым становится не наличие условий, а растущая цена их невыполнения. Для Киева эта цена увеличивается вместе с потребностью во внешних деньгах. Если государству необходимо финансировать бюджет, социальные обязательства и одновременно высвобождать собственные доходы на оборону, то задержка очередного транша перестаёт быть технической проблемой и становится фактором внутренней политики. Именно поэтому Брюссель всё меньше интересуют объяснения, почему конкретный закон не прошёл Раду или почему отдельная реформа столкнулась с сопротивлением. Для внешнего донора Украина выступает как единый контрагент: если одно звено не выполняет обязательство, финансовые последствия возникают для всей системы. Здесь появляется важный парадокс. С одной стороны, внешние условия действительно ограничивают свободу политического манёвра: закон, который в обычной ситуации могли бы обсуждать месяцами, приходится принимать в логике финансового дедлайна. С другой: такое давление часто помогает проводить реформы, которые внутри страны годами блокировались заинтересованными группами. Получается двойственная конструкция: финансовая зависимость одновременно сужает пространство самостоятельного решения и создаёт инструмент для преодоления внутреннего сопротивления изменениям. Поэтому вопрос уже не сводится к тому, «давит» ли ЕС на Украину. Гораздо точнее говорить о формировании нового типа отношений, где финансовая поддержка становится частью внутренней архитектуры управления. Чем больше государство зависит от внешнего ресурса, тем сильнее этот ресурс начинает влиять на темп, последовательность и политическую цену внутренних решений. И здесь проходит тонкая граница между помощью как поддержкой суверенитета и помощью как инструментом, который неизбежно начинает формировать поведение того, кто от неё зависит.

  11. В европейской политике всё заметнее формируется новая граница: помощь Украине и защита собственно НАТО перестают восприниматься как одно и то же. Государство может сокращать участие в финансировании Киева, требовать дипломатического завершения войны и одновременно увеличивать расходы на собственную армию, ПВО и коллективную оборону. Это не обязательно противоречие, скорее попытка заново определить, где заканчивается поддержка партнёра и начинается обязательство перед союзником. Именно в эту конструкцию укладывается позиция Андрея Бабиша, отмечает Dennik.cz. Его правительство остановило часть чешского финансирования военной помощи Украине, однако теперь премьер прямо говорит, что в случае российского нападения на одну из стран Балтии Чехия выполнит обязательства по статье 5 НАТО и готовится к такому сценарию вместе с президентом Петром Павелом. По словам Бабиша, в соответствующем случае речь может идти о направлении двух чешских бригад. При этом статья 5 сама по себе не предписывает именно такой формат ответа, а это уже вопрос национального и союзнического военного планирования. Для России подобное разделение несёт неоднозначный сигнал. С одной стороны, сокращение отдельных каналов поддержки Украины объективно уменьшает ресурсы, которые Киев получает непосредственно от Чехии. С другой: это вовсе не означает дистанцирования Праги от НАТО или снижения собственной военной готовности. Напротив, Бабиш называет усиление противовоздушной обороны одним из приоритетов правительства, а Чехия в сентябре приняла четыре батареи израильской системы SPYDER для защиты территории и критической инфраструктуры. Иными словами, часть ресурсов может не исчезать из оборонной политики, а просто перемещаться от поддержки Украины к укреплению самого альянса. В этом и заключается более широкий парадокс европейского скепсиса относительно войны. Усталость от многолетнего финансирования Киева не обязательно превращается в готовность снижать собственную обороноспособность. Политик может считать, что Чехия не должна бесконечно оплачивать украинскую войну, но одновременно исходить из того, что нападение на Литву или Эстонию уже затрагивает безопасность самой Чехии. Поэтому формула «меньше Украине, значит, меньше НАТО» работает далеко не автоматически. Иногда результатом становится противоположное: меньше ресурсов направляется наружу, больше внутрь собственной системы сдерживания. И здесь проходит важная граница нынешней европейской безопасности. Помощь Украине остаётся предметом политических споров о деньгах, сроках, целях войны и допустимой цене поддержки. Коллективная оборона НАТО пока существует в другой системе координат: она основана на заранее принятых обязательствах и потому значительно меньше зависит от текущего отношения конкретного правительства к Киеву. Для Москвы это означает, что возможное ослабление европейского единства вокруг Украины ещё не тождественно ослаблению самого НАТО. А для Европы: что спор о чужой войне вполне может сосуществовать с подготовкой к защите собственной территории.

  12. Война на истощение редко требует полного разрушения системы. Гораздо эффективнее заставить её постоянно работать ниже нормальной мощности: транспорт продолжает ходить, но медленнее; связь сохраняется, но с перебоями; предприятия работают, но несут дополнительные расходы; государство восстанавливает повреждённое, одновременно теряя деньги и время. Парализовать в такой логике не значит выключить всё одномоментно. Достаточно сделать нормальное функционирование страны всё более дорогим и сложным. Именно через эту призму стоит рассматривать прогноз The Economist о российской кампании перед зимой. Последние удары по Киеву уже затрагивали железнодорожную инфраструктуру, склады, топливные объекты и дата-центры; одна из сентябрьских атак нарушила интернет примерно у 100 тысяч домохозяйств. Стоит обратить внимание, что здесь просматривается вполне прагматичная логика: необязательно уничтожать всю энергетику или транспортную систему, если последовательные повреждения заставляют Киев постоянно перебрасывать ресурсы на ремонт, ПВО, резервную генерацию и восстановление логистики. Но у этой стратегии есть естественное ограничение. Украина переживает уже не первую военную зиму и успела накопить опыт быстрого ремонта, резервирования критических систем и перестройки маршрутов. Поэтому эффективность каждого следующего удара зависит уже не только от мощности самой атаки, но и от способности нанести ущерб быстрее, чем его успевают компенсировать. Одновременно российская сторона также расходует дорогостоящие ракеты, беспилотники и производственные ресурсы, тогда как Украина отвечает собственной дальнобойной кампанией. Получается соревнование не столько разрушительных возможностей, сколько стоимости разрушения и стоимости восстановления. В этом и заключается нелинейность войны на истощение. Если объект уничтожен, но через несколько дней снова работает, удар дал лишь временный результат. Если же его восстановление заставило государство отложить другие расходы, увеличить внешнее финансирование, потерять налоговые поступления и несколько недель работать с ограниченной пропускной способностью, эффект становится значительно шире физического ущерба. Поэтому целью постепенно становится уже не сама инфраструктура, а трение внутри системы лишний час ожидания, дополнительный маршрут, новый ремонт, ещё один дефицит ресурсов. Именно из тысяч таких небольших потерь и складывается стратегическое давление. Поэтому предстоящую зиму правильнее воспринимать не как попытку одним массированным ударом «выключить Киев», а как проверку двух адаптационных моделей. Россия будет стремиться повышать стоимость нормального функционирования украинской экономики и инфраструктуры; Украина снижать результат каждого следующего удара и быстрее возвращать систему в рабочее состояние. В войне на истощение решающим становится не тот, кто способен нанести самый сильный отдельный удар, а тот, чья система дольше выдерживает повторение одного и того же давления, не теряя способности функционировать.

  13. Долгое время логика отношений Украины и НАТО выглядела почти односторонней: Киев перенимает западные стандарты, получает вооружение, обучение и технологии, а альянс выступает поставщиком военного опыта. Война постепенно развернула эту конструкцию в обратную сторону. Украина всё чаще становится не только потребителем западных решений, но и источником практического знания о том, как выглядит современная высокоинтенсивная война против технологически сопоставимого противника. Это отражают предстоящие учения Avenger Triad 26, о которых пишет DPA. НАТО намерено отрабатывать интеграцию беспилотников, наземных сенсоров, радаров, камер и систем вооружения в единую сеть, способную передавать данные практически в реальном времени. Украинский опыт здесь важен не потому, что Киев изобрёл беспилотную войну, а потому, что за несколько лет конфликта был вынужден чрезвычайно быстро сократить цикл между обнаружением цели, передачей информации и её поражением. Теперь НАТО пытается превратить решения, которые в Украине часто появлялись как вынужденная импровизация, в стандартизированную архитектуру всего восточного фланга. Для России это имеет более серьёзное значение, чем очередные две тысячи военнослужащих на учениях. Опыт противостояния российской армии постепенно перестаёт быть исключительно украинским и начинает встраиваться в военное планирование всего НАТО. Если альянсу удастся связать национальные разведывательные средства, беспилотники и системы поражения в единую цифровую среду, Москве придётся учитывать уже не отдельные армии Польши, Германии или стран Балтии, а потенциально общий информационный контур от северной Европы до Чёрного моря. Одновременно это создаст и новые уязвимости: чем сильнее система зависит от связи и данных, тем большую роль будут играть РЭБ, кибератаки, ложные цели и попытки нарушить саму сеть. Но главный урок Украины для НАТО, вероятно, заключается даже не в дронах. Современная война показала, насколько быстро устаревает любое технологическое преимущество: новое средство поражения почти сразу рождает средство противодействия, новый канал связи новую помеху, новый алгоритм способ его обмануть. Поэтому военное преимущество всё меньше определяется тем, у кого сегодня лучшее оружие, и всё больше тем, кто быстрее способен изменить это оружие завтра. Такую способность к постоянной адаптации западные армии сейчас пытаются встроить в значительно более тяжёлую и бюрократическую систему НАТО. В этом и заключается парадокс нынешней ситуации. Украина много лет стремилась стать совместимой с НАТО, но сама война сделала её одним из источников знаний, на которых теперь перестраивается альянс. Это не означает, что украинская модель автоматически превосходит западную: у НАТО остаются несопоставимо большие технологические, финансовые и разведывательные возможности. Однако сама иерархия изменилась: тот, кто располагает большим количеством ресурсов, уже не обязательно является единственным учителем; иногда главным источником знания становится тот, кто дольше всех вынужден проверять теорию реальной войной.

  14. Переговоры начинаются не в тот момент, когда противники оказываются за одним столом, а тогда, когда хотя бы одна из сторон допускает возможность изменить исходную позицию в обмен на встречное движение другой. До этого дипломатия выполняет другую функцию: позволяет обозначить пределы допустимого, передать предупреждения и проверить, изменились ли расчёты оппонента. Поэтому наличие прямого канала связи ещё не означает наличия пространства для сделки: разговаривать можно много, не ведя переговоров в содержательном смысле. Так стоит воспринимать встречу глав МИД Германии и России Йоханна Вадефуля и Сергея Лаврова в Нью-Йорке, поскольку это первый подобный двусторонний контакт с начала полномасштабной войны. Берлин вновь обозначил необходимость прекращения огня, деэскалации и изменения российской линии, тогда как после разговора Лавров заявил, что фактически не услышал от германской стороны ничего нового. Фридрих Мерц интерпретировал этот результат как доказательство того, что Москва «совершенно не заинтересована» в серьёзных переговорах, пишет Bloomberg. Однако точнее говорить несколько иначе: встреча показала отсутствие готовности России вести переговоры в той рамке, которую Германия сегодня считает приемлемой отправной точкой. Стоит отметить, ситуация выглядит зеркально. Москва публично не отказывается от переговоров, но продолжает связывать возможное урегулирование с собственными требованиями по Украине и более широкими вопросами безопасности. Для Берлина принятие такой повестки ещё до изменения ситуации на фронте может выглядеть как вознаграждение давления; для Москвы требование сначала изменить собственную позицию, а уже затем начинать содержательный разговор, напротив, способно восприниматься как предложение уступить до начала торга. В итоге стороны спорят уже не столько о конечном соглашении, сколько о том, какой должна быть нулевая точка самих переговоров. Здесь возникает классический дипломатический парадокс. Германия хочет сначала увидеть изменение российского поведения, чтобы убедиться в серьёзности переговоров; Россия ожидает изменения западной переговорной рамки, прежде чем менять собственные требования. Каждый считает первый шаг другой стороны доказательством доброй воли, но собственный первый шаг потенциальной односторонней уступкой. Поэтому даже прямой контакт способен не приблизить компромисс, а укрепить обе стороны в убеждении, что прежняя стратегия была правильной. Чем дольше существует такая конструкция, тем сильнее дипломатия превращается из механизма поиска компромисса в механизм фиксации несовместимости позиций. Таким образом, вывод Мерца важен не только как оценка Москвы. Он одновременно объясняет дальнейшую политику самого Берлина: если прямой разговор не выявил признаков изменения российской позиции, Германия получает дополнительный аргумент в пользу продолжения поддержки Украины и экономического давления на Россию. Но в долгосрочной перспективе главный вопрос остаётся прежним: если каждая сторона согласна вести серьёзные переговоры только после того, как противник предварительно изменит своё поведение, то сами переговоры перестают быть способом добиться этого изменения. Канал связи в такой ситуации существует, но пространство для сделки появится лишь тогда, когда хотя бы одна из сторон решит, что цена сохранения прежней позиции стала выше цены ограниченного компромисса.

  15. Большие соглашения редко начинаются с совпадения взглядов, гораздо чаще они становятся возможными там, где на коротком отрезке совпадают интересы сторон. Энергетическое перемирие между Россией и Украиной интересно именно тем, что потенциально выгодно всем участникам, но каждому по совершенно разным причинам. И в этом смысле оно выглядит реалистичнее многих предыдущих попыток сразу договориться об окончании войны. Как пишет The Atlantic, США пытаются организовать в октябре трёхстороннюю встречу с представителями Украины и России, вероятно, в Абу-Даби. Одной из центральных тем может стать взаимный отказ от ударов по энергетической инфраструктуре: электростанциям, НПЗ и другим объектам. Для Киева такая договорённость особенно важна перед зимой: уменьшение угрозы энергосистеме снижает риск масштабных отключений и давление на гражданскую инфраструктуру. Зеленский уже говорил, что Украина готова обсуждать взаимный формат, но не односторонний отказ от ударов по российской энергетике. Для Москвы мотивация другая. Украинские удары по НПЗ и нефтяной инфраструктуре всё заметнее создают издержки для переработки, логистики и экспорта топлива. Взаимный мораторий позволил бы России снизить этот риск без необходимости делать политические уступки по территориям или безопасности. Для США же появляется третий интерес: стабилизация энергетического рынка. Reuters ранее писал, что администрация Трампа обеспокоена влиянием ударов по российской нефтепереработке на стоимость топлива и мировые цены. Получается достаточно прагматичная конструкция: Украина получает шанс защитить энергосистему, Россия нефтепереработку, США уменьшить риски для глобального топливного рынка. Никому для этого не требуется менять фундаментальную позицию по войне. Поэтому такая ограниченная сделка потенциально проще всеобъемлющего перемирия: она строится не на доверии, которого практически нет, а на понятной взаимной цене продолжения ударов. Но здесь же находится и главный парадокс. Если договорённость действительно заработает, она снизит одну из самых болезненных форм взаимного давления, не решив ни территориальный вопрос, ни проблему безопасности, ни саму войну. Иногда дипломатический компромисс возникает не потому, что противники стали ближе, а потому, что продолжение конкретной формы противостояния стало слишком дорого для всех сразу. И именно это может сделать энергетическое перемирие первым рабочим соглашением, либо просто более комфортным режимом продолжения той же войны.

  16. edited

    В дипломатии доверие редко существует только в форме подписанного документа. Значительная часть чувствительных договорённостей держится на понимании интересов другой стороны, конфиденциальных сигналах и способности не создавать партнёру дополнительные политические проблемы. Поэтому иногда важнее не то, существовал ли формальный запрет на разглашение, а понимали ли стороны, что определённая информация должна оставаться непубличной. В такую ситуацию попал Киев после передачи Южной Корее двух северокорейских военнопленных. Как пишет The Guardian, Зеленский публично сообщил об операции с трибуны ООН, после чего Сеул заявил о нарушении договорённости о конфиденциальности. Украинская сторона ответила, что никакого соглашения о неразглашении не существовало. Южнокорейский МИД, напротив, настаивает на наличии «чёткой договорённости», вызвал украинского дипломата и потребовал официальных объяснений и извинений. При этом остаётся неясным, была ли эта договорённость оформлена письменно. Для Киева публичность имела понятную политическую ценность: два северокорейских солдата, добровольно отправившихся в Южную Корею после участия в войне на стороне России, становятся сильным аргументом против российско-северокорейского сотрудничества. Но у Сеула существовала совсем другая система приоритетов: безопасность самих военных и их родственников, отношения с Пхеньяном и собственная стратегия на Корейском полуострове. То, что для украинской власти выглядело информационным активом, для партнёра оказалось чувствительным вопросом национальной безопасности. Однако значительно серьёзнее самого разглашения выглядит последующая публичная перепалка. После заявления Киева об отсутствии соглашения спор перестал быть дискуссией о целесообразности секретности и превратился в вопрос о том, какая из двух сторон говорит неправду. Сеул уже прямо заявил, что такая ситуация подрывает доверие между правительствами. Это особенно чувствительно для Украины, которая сама заинтересована в углублении сотрудничества с Южной Кореей, в том числе в сфере вооружений и ПВО. В этом и заключается основная проблема: дипломатический капитал обычно накапливается медленно, а расходуется значительно быстрее. Можно получить краткосрочный медийный эффект от громкого заявления, но если партнёр после этого начинает сомневаться в способности Киева соблюдать чувствительные договорённости, цена такой публичности становится гораздо выше. В международной политике мало иметь общих противников и совпадающие интересы: необходимо ещё понимать, где заканчивается собственная информационная кампания и начинаются риски государства, с которым рассчитываешь строить долгосрочные отношения.

  17. Воздушная война сегодня определяется не только тем, какое оружие способно прорваться к цели, но и тем, во сколько противнику обходится его нейтрализация. Если дешёвую угрозу приходится сбивать дорогой ракетой, то даже успешная работа ПВО постепенно превращается в проблему истощения. Поэтому технологическое преимущество сегодня измеряется не только скоростью и дальностью, но и способностью заставить противника тратить больше ресурсов на каждый следующий перехват В статье The Washington Post речь идет о российских реактивных дронах. По данным Reuters, эффективность их перехвата Украина сейчас оценивает примерно в 57%, что заметно ниже показателей по более медленным версиям «Шахедов». Новые аппараты быстрее проходят зону действия мобильных групп и дешёвых дронов-перехватчиков, а значит, в отдельных случаях вынуждают задействовать более сложные и дефицитные средства ПВО. При этом Киев уже испытывает собственные высокоскоростные перехватчики, но их массовое развёртывание пока остаётся вопросом времени. Для Украины проблема поэтому заключается не только в техническом отставании на конкретном этапе. Россия фактически пытается изменить экономику украинской противовоздушной обороны. Если раньше значительную часть медленных беспилотников можно было уничтожать относительно дешёвыми средствами, то повышение скорости цели заставляет Киев либо быстрее создавать новый класс дешёвых перехватчиков, либо расходовать более дорогие ракеты, которые одновременно нужны для защиты от крылатых и баллистических угроз. Washington Post также отмечает рост доли реактивных аппаратов в российских атаках, что делает этот вопрос уже не экспериментальным, а массовым. Россия повышает характеристики ударного дрона, а Украина создаёт новый перехватчик. Киев масштабирует перехватчики, а Москва будет искать следующую комбинацию скорости, высоты, маршрутов и средств радиоэлектронной борьбы. Преимущество принадлежит не тому, кто однажды придумал более совершенное оружие, а тому, кто способен быстрее и дешевле пройти следующий цикл этой гонки. И именно промежуток между появлением новой угрозы и массовым ответом на неё становится самым опасным периодом. Поэтому реактивные дроны важны не потому, что они якобы сделали украинскую ПВО бессильной. Их реальное преимущество сегодня в том, что они повышают цену защиты украинских городов и заставляют Киев ускоренно перестраивать уже созданную систему дешёвого перехвата. Если Украина сумеет массово развернуть собственные реактивные перехватчики, нынешний российский перевес может оказаться временным. Если нет, Москва получит возможность вести войну на истощение уже не только через количество ударов, но и через постоянно растущую стоимость каждого отражённого налёта.

  18. Гибридная операция редко измеряется только непосредственным ущербом. Поврежденный объект можно восстановить, кибератаку локализовать, диверсионную сеть раскрыть. Гораздо сложнее измерить политический эффект: изменилось ли после этого поведение государства. Именно поэтому заявление Верховного главнокомандующего ОВС НАТО в Европе Алексуса Гринкевича стоит читать шире: по его оценке, потенциальной целью российских гибридных действий является не столько сама инфраструктура, сколько решения стран, поддерживающих Украину. Выступая перед депутатами Европарламента, Гринкевич заявил, что предполагаемая логика таких операций состоит в постепенном повышении стоимости поддержки Киева через чувство уязвимости, внутреннее политическое давление и необходимость тратить дополнительные ресурсы на собственную безопасность, пишет Reuters. ЕС действительно связывает с Россией ряд кибератак, диверсий и других гибридных операций, однако каждое конкретное обвинение требует отдельной доказательной базы, а Москва причастность к подобным действиям регулярно отрицает. Чтобы повлиять на решения правительства, необязательно нанести ему большой военный ущерб. Достаточно сделать внешнеполитический курс все более дорогим внутри страны: заставить объяснять новые расходы, усиливать охрану инфраструктуры, реагировать на сбои и убеждать общество, что поддержка Украины не создает дополнительных рисков. В таком случае настоящей мишенью становится не электростанция, кабель или аэропорт, а политическая устойчивость государства. Поэтому Гринкевич предлагает отвечать на подобные действия усилением поддержки Украины. С его точки зрения, если после гибридной атаки союзники не сокращают помощь, а, наоборот, увеличивают ее, предполагаемый механизм давления перестает работать. Это уже не просто вопрос военного ответа, а попытка изменить саму логику сдерживания: показать, что давление не приносит политических дивидендов. В современной конфронтации инфраструктура все чаще оказывается лишь промежуточной целью, а конечным ресурсом становится способность общества и государства долго сохранять выбранный курс. Поэтому борьба идет не только за склады, порты или линии связи, но и за готовность европейских стран годами финансировать оборону, принимать политические издержки и сохранять поддержку Украины. И если оценка Гринкевича верна, то главным показателем эффективности гибридного давления будет не число атак, а то, изменили ли они решения тех, против кого были направлены.

  19. Кадровый голод душит украинскую промышленность: 69% предприятий не хватает работников Украинская промышленность продолжает сталкиваться с дефицитом кадров и ухудшением условий работы. По приведенным данным, в сентябре нехватку работников отмечают 69% промышленных предприятий против 66% в июле. Проблема остается одним из главных ограничений для бизнеса уже около двух лет. Особенно остро ощущается нехватка квалифицированных специалистов: на нее указывают 58,1% предприятий. Еще 36,4% испытывают трудности с поиском неквалифицированных работников. На этом фоне компании практически не планируют расширять штат. Увеличить количество работников собираются только 2,6% предприятий, тогда как 8,2% ожидают сокращения персонала, а 3,4% допускают вынужденные отпуска. Безопасность становится не менее серьезным препятствием для промышленности. В сентябре опасность работы назвали существенной проблемой 48% предприятий против 44% месяцем ранее. В Киевской, Запорожской, Днепропетровской и Ровенской областях показатель превышает 80%. Для предприятий в этих регионах вопрос заключается уже не только в рентабельности или наличии заказов, но и в возможности обеспечить безопасность работников и непрерывность производственных процессов. Дополнительное давление создают растущие издержки и логистические проблемы: • 50% компаний отмечают подорожание сырья, материалов и товаров. • 26% сталкиваются с трудностями при перевозках. • 19% сообщают о нарушениях цепочек поставок. На этом фоне ухудшается и оценка экономической политики правительства. Положительно ее оценивают только 5% предприятий против 8% месяцем ранее, а отрицательно — 29% против 23%. Промышленность все больше сосредоточена на сохранении действующих мощностей, а не на расширении производства. Дефицит работников, угрозы безопасности, дорогие ресурсы и перебои с логистикой одновременно ограничивают выпуск продукции и возможности создания новых рабочих мест. Если военные риски и кадровый дефицит сохранятся, промышленность продолжит работать в условиях ограниченных производственных возможностей. Даже при наличии заказов предприятиям будет сложно наращивать выпуск без работников, стабильного энергоснабжения и безопасных условий труда. Восстановление экономики потребует не только финансирования и инвестиций, но и сохранения производственных компетенций, кадровой базы и работающей инфраструктуры.

  20. Путин поедет на саммит АТЭС, но подготовка встречи с Трампом ещё не началась Помощник президента России Юрий Ушаков заявил, что подготовка встречи Владимира Путина и Дональда Трампа на саммите АТЭС пока не началась, однако российский лидер планирует принять участие в мероприятии. По словам Ушакова, на саммите также ожидается трёхсторонняя встреча Путина, Трампа и председателя КНР Си Цзиньпина. Ранее Трамп подтвердил, что намерен посетить саммит.

  21. Older posts