Пруф

@proof24_ua · news · Russian · active

💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость

Subscribers 142K Subscribers, last 30 days: 148K → 143K −1K 24h
Reach per post (ERR) 32.4%46K avg views
Posting 29.4/day last 2 hours ago
Reactions per 1K views 0.0
  1. Владимир Зеленский призвал США и Евросоюз усилить санкции против России на фоне новой волны российских ударов по Украине. Он обратился к Дональду Трампу с просьбой реализовать инициативу Линдси Грэма, предусматривающую меры против России и государств, которые, по утверждению Киева, помогают финансировать ее военные действия. Кроме того, Зеленский призвал руководство ЕС принять дополнительные ограничения и сохранить российских олигархов в существующих санкционных списках.

  2. Компания «Рудь» сообщила о полном уничтожении своего холодильного склада в Житомире. По словам начальника юридического отдела Ольги Блажкевич, объект был разрушен во время удара 5 сентября. Вместе со складом пострадали прилегающие административные помещения: общая площадь уничтоженных объектов составила около 4350 кв. метров. На территории также были уничтожены запасы продукции, грузовые автомобили и другое имущество. «Рудь» считается крупнейшим производителем мороженого в Украине, контролируя порядка 30% рынка, а также является крупнейшим украинским экспортером мороженого.

  3. Телеканал «Новини LIVE» временно прекратил вещание из-за ударов по дата-центрам в Киеве. Накануне после атак на столичные дата-центры сбои также фиксировались в Луцке: там не работали электронные информационные табло на остановках общественного транспорта.

  4. В новом пакете американской военной помощи Украине стоимостью $400 млн не предусмотрены ракеты для комплексов Patriot, сообщает Reuters. Белый дом уже оформил обязательства на $307 млн, а еще $93 млн планируется законтрактовать до 30 сентября, чтобы не потерять ранее одобренное Конгрессом финансирование. Первые партии вооружений начали поступать в сентябре. Речь идет о наступательных системах и запчастях для бронетехники, но без ракет Patriot. Reuters отмечает, что один из источников объясняет это нехваткой перехватчиков на фоне высокого мирового спроса. При этом реализация программы рассчитана на длительный срок и может продолжаться до октября 2029 года.

  5. Две женщины погибли, еще два человека пострадали в результате удара беспилотника по частной застройке в Запорожье. Одним из раненых оказался ребенок четырех лет. Повреждения также зафиксированы на территории местного рынка.

  6. В Евросоюзе нет единого понимания того, какой объем средств действительно необходим Украине для покрытия бюджетного дефицита, пишет Euractiv. Киев оценивает нехватку финансирования в 27 млрд, объясняя ее ростом военных расходов и спецификой исполнения бюджета в первой половине года. Европейские дипломаты при этом настаивают на более прозрачных расчетах и выражают сомнения относительно заявленной суммы, одновременно обсуждая дальнейшее финансирование Украины.

  7. Генштаб ВСУ сообщил об ударе по Ильскому НПЗ, расположенному в Краснодарском крае. По данным украинской стороны, атака привела к пожару на территории предприятия. При этом оперативный штаб Краснодарского края ранее сообщал о возгораниях на двух объектах в Северском районе, к которому относится и Ильский НПЗ.

  8. Бывший пресс-секретарь Зеленского Юлия Мендель заявила, что вопросы к финансам украинского руководства, по ее мнению, могут получить продолжение после окончания войны. Она привела в пример компанию Fire Point и сослалась на The Kyiv Independent, которое, как утверждает Мендель, связывало компанию с давним бизнес-партнером Зеленского. Кроме того, она упомянула опубликованные записи разговоров, якобы полученные антикоррупционными структурами. По версии Мендель, в них обсуждались миллиарды евро, которые направлялись Fire Point. При этом она отдельно оговорилась, что не знает, извлекает ли Зеленский из этого личную выгоду, осведомлен ли он о возможных схемах или действительно не имеет к ним отношения. Мендель считает, что после войны общество может узнать значительно больше о финансовых связях президента и людей из его ближайшего окружения.

  9. Ормузский пролив вновь появился в публикации Трампа под новым названием «Пролив Трампа». Президент США повторно разместил соответствующую карту.

  10. ❗️Украинская энергетическая инфраструктура может стать более уязвимой для обнаружения с воздуха с наступлением холодов, считает советник Зеленского Сергей Бескрестнов. По его словам, российские «Герани», оснащенные тепловизионной оптикой, способны выявлять источники тепла на значительном расстоянии, поэтому сохранить в тайне мини-ТЭЦ, генераторные станции и другие подобные объекты может быть сложно. В качестве примера он привел снимок тепловоза, который, как утверждается, был зафиксирован через тепловизор с расстояния 5–6 километров.

  11. Последствия ударов по Одесской области: пожары и повреждения гражданских объектов. Повреждены более 10 домов, гостинично-ресторанный комплекс, а также несколько административных зданий на территории предприятия.

  12. ⚡️В Сенате США выступили против участия Владимира Путина в саммите G20 и призвали Трампа отозвать направленное ему приглашение, пишет The Washington Post. По мнению сенаторов, появление российского президента на встрече может способствовать международной легитимизации и нормализации российского руководства. В обращении также отмечается, что Путин, министр финансов Антон Силуанов и другие члены российской делегации включены в американские санкционные списки. На этом основании сенаторы заявили о рисках для национальной безопасности США.

  13. ❗️Российское Минобороны отчиталось о серии ночных ударов по целям в Киеве и Одесской области. Как утверждает ведомство, в столице Украины был поражен дата-центр, связанный с обеспечением работы системы Starlink. В Одесской области, по заявлению российской стороны, под удар попали портовый пункт в Вилково, логистический центр «Новой почты» и мост в районе Маяков. После этого, по данным местных Telegram-каналов, на направлении к Маякам начали формироваться автомобильные пробки (на фото). Кроме того, Минобороны РФ сообщило о поражении сухогрузного судна в Черном море.

  14. В Киеве беспилотник упал на жилой дом в Соломенском районе, пострадали четыре человека, сообщил мэр Виталий Кличко. Кроме того, зафиксировано попадание в магазин «Ашан» на территории торгового комплекса Lavina Mall в Святошинском районе.

  15. Страх на войне обычно связан с конкретной угрозой: начинается обстрел, человек реагирует, опасность проходит и организм хотя бы ненадолго получает возможность выйти из режима выживания. Дроны меняют саму архитектуру этого страха: угроза становится не столько максимальной по интенсивности, сколько постоянной, неопределенной и навязчивой. Человек слышит звук, но не всегда понимает, чей аппарат находится над ним, наблюдает ли он, выбирает ли цель или уже готовится атаковать. И в результате главным психологическим оружием становится не один момент удара, а невозможность определить, когда опасность действительно закончилась. Этот феномен Le Monde описывает через появившийся в украинской военной медицине термин «дронофобия». Психиатр Сергей Андрейченко говорит, что начиная с 2023 года врачи стали видеть военнослужащих без физических ранений, но с выраженным страхом перед беспилотниками, ощущением бессилия и необходимостью длительной психологической помощи. Один из описанных им пациентов объясняет разницу довольно точно: обычный фронтовой страх может быть резким и мобилизующим, тогда как страх перед дроном постепенно превращается в фоновое состояние, которое невозможно выключить. При этом «дронофобия» пока не является отдельным официально признанным диагнозом: врачи только пытаются понять, представляет ли она самостоятельный феномен или новую конфигурацию уже известных стрессовых расстройств. С военной точки зрения здесь появляется эффект, который значительно шире непосредственного поражения цели. Беспилотник начинает влиять на человека еще до того, как применил оружие. Само его присутствие заставляет военнослужащего постоянно следить за небом, прислушиваться к звуку, осторожнее перемещаться, избегать открытых участков и находиться в состоянии повышенной готовности. Американские и украинские исследователи уже связывают постоянное воздействие дроновой угрозы с гипернастороженностью, тревожностью и симптомами ПТСР, причем отдельные исследования показывают связь высокой интенсивности дроновых атак с большей распространенностью симптомов посттравматического стресса и среди гражданского населения. Но самая сложная особенность новой войны заключается в том, что этот страх плохо заканчивается вместе с выходом с передовой. В материале Le Monde военнослужащий рассказывает, что в Киеве переживал атаки тяжелее психологически, чем на фронте: там опасность казалась естественной частью окружающей среды, а в городе мозг ожидал возвращения к нормальности, которой больше не существовало. Дальнобойные беспилотники постепенно стирают старое разделение между фронтом и тылом. Если тот же характерный звук человек слышит за сотни километров от линии соприкосновения, психике становится гораздо сложнее получить главный сигнал, необходимый для восстановления: «Ты больше не находишься в бою». Поэтому, возможно, главная новизна «дронофобии» находится не в появлении совершенно новой болезни. Страх, травма и гипернастороженность существовали во всех войнах. Новым становится оружие, которое способно поддерживать эти механизмы почти непрерывно: наблюдать, преследовать, оставаться невидимым или неопределенным и переносить ощущение фронта глубоко в тыл. Технология изменила поле боя быстрее, чем медицина успела описать ее последствия. И если беспилотники действительно становятся одним из основных видов оружия XXI века, то их долгосрочное воздействие придется измерять не только количеством уничтоженной техники и пораженных целей, но и тем, сколько времени человеческой психике требуется после войны, чтобы снова перестать смотреть в небо.

  16. В современной войне существует принципиальная разница между деньгами, которые государство решило потратить, оружием, которое оно заказало, и оружием, которое действительно появилось на фронте. Политическое решение может быть принято сегодня, юридический контракт подписан завтра, а реальная военная возможность возникнуть только через несколько лет. Поэтому объем объявленной помощи сам по себе все меньше говорит о положении армии: значение приобретает время, необходимое для превращения бюджетной строки в физическую ракету, бронемашину или боеприпас. Эту разницу хорошо показывает эксклюзив Reuters о $400 млн американской помощи Украине. Конгресс утвердил эти средства еще в декабре прошлого года, а администрация Трампа сейчас обязуется не дать им истечь 30 сентября: $307 млн уже юридически закреплены, оставшиеся $93 млн планируется зарезервировать до окончания финансового года. Но это не означает появления у Киева вооружений на $400 млн уже этой осенью. Часть поставок может продолжаться вплоть до октября 2029 года, причем ракеты Patriot, по данным Reuters, в пакет не входят. Причина находится в самом механизме USAI. В отличие от президентского изъятия вооружений со складов Пентагона, эта программа предполагает закупки нового оружия у промышленности, то есть деньги сначала превращаются в контракты, затем в производственные заказы и только потом в технику. Пентагон прямо определяет USAI как инструмент средне- и долгосрочного усиления украинской армии. Поэтому нынешнее решение имеет двойственный эффект: в ближайшей перспективе $400 млн не создают резкого изменения на фронте, но заключенные сегодня контракты формируют инерцию американской поддержки на годы вперед, независимо от ежедневных колебаний политической риторики. И здесь особенно показательно отсутствие Patriot. Для Украины одной политической готовности Вашингтона выделять деньги недостаточно, если необходимую систему нельзя быстро произвести или безболезненно изъять из американских запасов. Это возвращает войну к довольно старой истине: деньги способны купить только то оружие, которое промышленность физически успевает изготовить. Современные вооружения имеют длинные производственные циклы, и сам Пентагон ранее признавал, что по отдельным сложным системам выполнение контрактов занимает два-три года. В результате производственная мощность становится таким же ограниченным ресурсом, как деньги или боеприпасы. Поэтому сообщение Reuters важно не как очередная история о том, что «Трамп дал Украине $400 млн». Эти средства уже были утверждены Конгрессом; администрация лишь превращает политическое решение в юридические обязательства, которые затем должна выполнить промышленность. Политика живет днем объявления помощи, а война днем, когда произведенное оружие доезжает до подразделения. И чем дольше продолжается конфликт, тем важнее становится именно расстояние между этими двумя датами: одна сторона пытается обеспечить себе поставки на годы вперед, другая получить преимущество раньше, чем будущие контракты успеют материализоваться. В войне на истощение календарь производства постепенно становится не менее важным оружием, чем само производство.

  17. В дипломатии момент, когда стороны перестают спорить о том, нужны ли переговоры вообще, и начинают спорить о том, где именно они должны пройти и кто к кому должен приехать, обычно означает, что конфликт переходит в более конкретную переговорную фазу. Это еще не приближение мира и тем более не признак готового компромисса. Скорее меняется сама форма тупика: вместо абстрактного «мы готовы говорить» появляется борьба за условия разговора, потому что место, состав участников и последовательность встреч уже сами по себе становятся частью будущего соглашения. Так стоит читать сообщение Bloomberg о том, что Дональд Трамп якобы вновь предложил Зеленскому встретиться с Путиным в Москве. Украинская сторона эту версию впоследствии оспорила, поэтому подавать ее как бесспорный факт было бы преждевременно. Но более широкий процесс очевиден: Вашингтон пытается вернуть Москву и Киев к прямому трехстороннему формату. 25 сентября Зеленский сообщил, что США предложили провести новый раунд переговоров с Россией в ОАЭ, то есть спор уже идет не столько о допустимости самого контакта, сколько о приемлемой для всех архитектуре встречи. Требование Москвы как площадки имеет собственную политическую логику. Кремль последовательно предлагает Зеленскому приехать к Путину, и для России такой формат означал бы не только контроль над протоколом и безопасностью, но и символическое подтверждение того, что переговоры проходят на ее условиях. Киев по той же причине предпочитает нейтральную площадку: приезд украинского президента в Москву неизбежно получил бы политическую интерпретацию еще до обсуждения территорий, прекращения огня или гарантий безопасности. Поэтому выбор места не техническая мелочь, а первая уступка, которую каждая сторона старается не делать бесплатно. Но интереснее здесь американская логика. Вашингтон, судя по последним контактам, пытается постепенно снять именно организационные препятствия: американские посланники уже поочередно встречались с Путиным в Москве и Зеленским в Киеве, обсуждая возможные варианты продолжения переговоров. Для администрации Трампа важно, похоже, сначала заставить механизм прямого разговора заработать, а уже затем проверять, существует ли пространство для содержательного компромисса. Проблема такой стратегии в том, что встреча может ускорить уже созревшее соглашение, но сама по себе редко создает его там, где фундаментальные позиции сторон остаются несовместимыми. Именно поэтому нынешний спор о Москве, ОАЭ или другой площадке стоит воспринимать не как дипломатическую мелочь, а как проверку глубины самого процесса. Пока стороны выясняют, кто к кому едет, они одновременно пытаются определить будущую иерархию переговоров: кто делает первый жест, кто сохраняет лицо перед собственной аудиторией и кто может представить встречу как результат давления на противника. Настоящая дипломатия начинается не тогда, когда политики объявляют о готовности к миру, а тогда, когда они готовы договариваться даже о неприятных для себя деталях самого разговора. И только после этого становится понятно, существует ли за дипломатической формой хоть какое-то содержание.

  18. В политике есть принципиальная разница между позицией, выгодной другому государству, и позицией, сформированной по указанию этого государства. Совпадение интересов еще не доказывает зависимости, так же как дипломатические контакты сами по себе не превращают политика в иностранного агента. Если эта граница исчезает, спор о внешней политике быстро превращается в спор о лояльности: вместо обсуждения аргументов остается выяснять, кто достаточно «свой», а кто уже подозрительно близок к противнику. Именно эта проблема проявилась во время дебатов в Бундестаге, о которых пишет N-tv. Депутат от «Зеленых» Робин Вагенер назвал представителя АдГ Маркуса Фронмайера «московским миньоном» и обвинил его в зачитывании кремлевской методички, после чего получил выговор за уничижительную формулировку. При этом политическая почва для подобных обвинений существует: Фронмайер действительно много лет поддерживает контакты с российскими представителями, а в июне встречался в Петербурге с главой «Газпрома» Алексеем Миллером и Кириллом Дмитриевым, выступая за восстановление энергетических отношений Германии с Россией. Но здесь и проходит важная граница. Старые документы, изученные немецкими журналистами, показывали, что связанные с Россией политические акторы еще перед выборами 2017 года обсуждали поддержку Фронмайера и называли его потенциально «абсолютно контролируемым» депутатом. Однако доказательств того, что этот план действительно был реализован, до сих пор нет, а сам Фронмайер отрицал получение подобной поддержки. Поэтому корректно говорить о задокументированном интересе российских структур к политику и его собственных тесных контактах с Москвой, но значительно сложнее о доказанном внешнем управлении. Тем более что нынешний спор касается уже не только личности Фронмайера. АдГ официально предлагает совершенно другую модель отношений с Украиной: прекратить процесс ее вступления в ЕС, отказаться от военных гарантий, постепенно сократить германскую финансовую и военную помощь до начала серьезных переговоров с Россией и сделать акцент на собственных экономических интересах Германии. Многие элементы такой политики объективно совпадают с интересами Москвы, а Кремль публично приветствует стремление АдГ к восстановлению диалога. Но именно поэтому спорить с этой программой содержательно важнее, чем подменять ее происхождение одним персональным ярлыком. И здесь находится более широкая проблема европейской политики. Чем глубже общество раскалывается вокруг войны и отношений с Россией, тем сильнее появляется соблазн объяснить чужую позицию не другой системой интересов, а чужой лояльностью. Иногда подозрения во внешнем влиянии действительно подтверждаются документами, деньгами или координацией и тогда они требуют расследования. Но если доказательств прямого управления нет, политическая система выигрывает от другого стандарта: жестко разбирать связи, решения и последствия предлагаемой политики, не превращая подозрение в установленный факт. Иначе демократия рискует прийти к парадоксу, при котором возможность придерживаться непопулярной внешнеполитической позиции формально сохраняется, но сама эта позиция становится достаточным основанием подозревать человека в работе на чужое государство.

  19. Военнопленный в большой войне почти никогда не остается просто пленным. Чем больше информации, символического значения и дипломатической ценности сосредоточено в одном человеке, тем быстрее его судьба становится частью политики государств. Он одновременно может быть источником разведданных, доказательством участия третьей страны в конфликте, кандидатом на обмен, перебежчиком и аргументом в информационной войне. Проблема начинается там, где ценность человека для большой политики становится выше его права самостоятельно распоряжаться собственной судьбой. Такую историю описывает The Times на примере двух северокорейских военнослужащих Ри и Пэка, захваченных Украиной в Курской области и впоследствии переданных Южной Корее. Для Киева их плен имел очевидное политическое значение: живые военнослужащие КНДР были наглядным подтверждением того, что северокорейские подразделения непосредственно участвуют в войне на стороне России. Зеленский публично рассказывал об их судьбе, а 23 сентября уже с трибуны Генассамблеи ООН сообщил, что оба пленника были отправлены в Южную Корею. Сам Сеул фактически подтвердил передачу, подчеркнув, что решение принималось с учетом желания самих военнослужащих и гуманитарных принципов. Но здесь интерес Украины и интерес Южной Кореи разошлись. Для Киева публичность усиливала аргумент о международном характере войны и участии КНДР. Для Сеула, напротив, было выгоднее провести операцию максимально тихо: президент Ли Чжэ Мён заявил, что стороны заранее договорились не разглашать передачу, и назвал публичное заявление Зеленского нарушением этой договоренности, способным создать дипломатические и политические проблемы. Один и тот же эпизод оказался политически полезным для одной стороны и политически неудобным для другой, хотя обе формально участвовали в одном решении. Есть и более сложная правовая сторона. Третья Женевская конвенция требует защищать военнопленных от «общественного любопытства», а Международный комитет Красного Креста отдельно подчеркивает, что публикация их изображений, персональных данных или записанных интервью может нарушать эту защиту даже тогда, когда пленник внешне согласен на публичность: человек находится в полной зависимости от удерживающей его стороны, поэтому свободное согласие трудно отделить от обстоятельств плена. Это правило одинаково применимо независимо от того, кто держит пленных: Украина, Россия или любое другое государство. Информационная война заинтересована показать лицо пленного; гуманитарное право, наоборот, пытается вернуть ему право перестать быть публичным объектом. И в этом, пожалуй, находится ядро всей истории. Ри и Пэк успели побыть солдатами КНДР, российскими союзниками на фронте, украинскими военнопленными, источниками информации, потенциальными объектами обмена, перебежчиками и, наконец, предметом спора уже между Киевом и Сеулом. Чем глобальнее становится война, тем легче отдельный человек превращается в дипломатический актив, которым государства обосновывают собственные решения. Международное право существует именно для обратного: напоминать, что даже человек, чья биография имеет огромную политическую ценность, не перестает быть человеком. И, возможно, главный вопрос этой истории заключается не в том, какая сторона получила от нее больше информационных преимуществ, а в том, удалось ли самим пленным хотя бы в конце этого пути получить возможность выбирать свою дальнейшую жизнь.

  20. Война на истощение не всегда требует полного уничтожения системы противника. Иногда значительно эффективнее заставить эту систему постоянно платить за сохранение того, что еще вчера считалось нормой. Интернет может продолжать работать, электричество возвращаться после отключений, логистика находить обходные маршруты, но каждый новый уровень резервирования требует дополнительных денег, оборудования и людей. Тогда целью становится уже не сам блэкаут, а постепенное удорожание устойчивости. Под таким углом интересен материал Neue Zürcher Zeitung об усилившихся российских ударах по украинским дата-центрам и телекоммуникационной инфраструктуре. После атак 23 сентября проблемы с интернетом возникли примерно у 100 тысяч домохозяйств в Киеве и области, а повреждения получили инфраструктура нескольких операторов и сетевых узлов. Российское Минобороны заявляет, что отдельные пораженные объекты использовались украинскими военными и силовыми структурами, однако независимого подтверждения этому пока нет. При этом длительного общенационального отключения не произошло: украинский интернет остается распределенной системой с большим количеством провайдеров и резервных маршрутов. Поэтому задача может выглядеть шире, чем попытка буквально «выключить Украину из интернета». Если уничтожение одного дата-центра не обрушает сеть, операторам приходится переносить оборудование, создавать дополнительные площадки, закупать резервное питание и дублировать каналы связи. То есть неуязвимость достигается не бесплатно: за каждую дополнительную степень надежности кто-то должен платить. После последних ударов один из украинских хостинг-провайдеров сообщил, что 90–95% его клиентов не пострадали именно потому, что их инфраструктура уже находилась за пределами Украины. Это хороший пример одновременно устойчивости системы и цены, которую приходится платить за ее рассредоточение. Эта логика вписывается и в более широкое экономическое давление. Financial Times описывает расширение российских ударов на склады, распределительные центры, промышленность, железнодорожную и другую инфраструктуру. В такой модели стоимость разрушенного объекта сама по себе становится вторичной: важнее, сколько дополнительных расходов и сбоев он создает вокруг себя. Дата-центр ценен не стенами и серверами, а количеством компаний и сервисов, которые через него работают; железнодорожный узел количеством грузов, которые придется отправлять другим маршрутом; склад всей цепочкой поставок, которую придется перестраивать. Но здесь возникает парадокс любой подобной стратегии. Чем чаще поражаются централизованные узлы, тем сильнее Украина получает стимул делать инфраструктуру распределенной, дублировать ее и переносить часть мощностей за границу. Тактический ущерб одновременно становится уроком для противника, заставляя его систему становиться дороже, но и устойчивее. Поэтому настоящая борьба идет уже не за возможность один раз отключить интернет. Она идет за стоимость его постоянного восстановления: одна сторона пытается сделать нормальное функционирование страны все дороже, другая добиться того, чтобы уничтожение любого отдельного узла перестало иметь критическое значение. И именно этот баланс между ценой разрушения и ценой адаптации постепенно становится одной из главных мер войны на истощение.

  21. Older posts