Рютте заявил, что НАТО не будет раскрывать условия применения статьи 5 Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте заявил, что альянс намеренно не раскрывает точные условия, при которых может быть задействована статья 5 Североатлантического договора. «Статья 5 намеренно сформулирована неоднозначно, потому что мы бы никогда не стали сообщать кому-либо точные сведения, когда статья применяется, а когда — нет. Мы не хотим делать наших противников осведомлённее», — заявил Рютте.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-
Работница коммунального предприятия отбила мужчину метлой от полицейских На видео, распространяемом в сети, женщина с метлой вмешалась в конфликт и стала отгонять полицейских, которые пытались затолкать мужчину в служебный автомобиль. В результате ему удалось вырваться и убежать. В происходящее также вмешался прохожий. По его словам, правоохранители перед задержанием даже не проверили у мужчины документы и сразу начали заталкивать его в машину. Позже стало известно, что женщина ранее потеряла одного из сыновей. Другие обстоятельства инцидента и причины попытки задержания мужчины на данный момент не уточняются.
-
Киев, Киевская и Одесская области ночью подверглись атаке беспилотников. В Вишневом Киевской области после удара возник сильный пожар. В Голосеевском районе столицы зафиксированы попадания по складским помещениям и АЗС, а в Соломенском районе, по транспортному предприятию. Также под ударом оказались Одесса и область. В Одессе в районе поселка Котовского поврежден торговый центр «Новая линия».
-
Встреча Владимира Зеленского и главы Еврокомиссии Урсулы фон дер Ляйен в Нью-Йорке прошла в напряженной атмосфере, сообщает Bloomberg. По данным агентства, представители ЕС потребовали от Киева более заметного прогресса в борьбе с теневой экономикой, увеличения налоговых поступлений и дальнейшего приведения украинского законодательства в соответствие с нормами Евросоюза. Выполнение этих требований обсуждается в контексте предоставления Украине дополнительной помощи. Украинская сторона, в свою очередь, заявила о нехватке средств противовоздушной обороны и необходимости дальнейшей военной поддержки. Как пишет Bloomberg, на этом фоне между Киевом и его европейскими союзниками усиливаются разногласия относительно объемов финансовой и военной помощи Украине.
-
Переговоры часто становятся возможными не тогда, когда стороны начинают больше доверять друг другу, а когда продолжение конфликта становится достаточно дорогим для обеих. Именно через эту логику стоит рассматривать заявление Киева о готовности обсуждать зерновое перемирие с Россией. Украина предлагает договариваться в момент, когда способность нарушать морской экспорт перестала быть исключительно российским преимуществом. Российские удары по украинским портам и судам существенно осложнили экспорт через Чёрное море, который остаётся критически важным для украинской экономики. Politico приводит данные европейской дипломатической службы, согласно которым объёмы вывоза зерна сократились примерно вдвое по сравнению с прошлым годом. Но принципиально важна другая часть заявления украинского вице-премьера Всеволода Ченцова: «Они пытаются заблокировать наш экспорт зерна через Чёрное море, но мы делаем то же самое». То есть, Киев предлагает отказаться не от чужого инструмента давления, а обменять один работающий рычаг на другой. Для России эта ситуация также создаёт издержки. Удары по портовой и экспортной инфраструктуре заставляют Москву искать дополнительные маршруты и расширять возможности Балтики и Арктики для вывоза зерна. Это не означает, что российская и украинская уязвимости одинаковы: Украина значительно сильнее зависит от черноморского маршрута. Но сама необходимость перестраивать логистику означает, что продолжение морской войны перестаёт быть для России практически бесплатным. Пока одна сторона способна наносить экономический ущерб другой без сопоставимого ответа, стимул отказываться от преимущества невелик. Когда же обе стороны получают возможность нарушать экспорт противника, появляется выбор: продолжать взаимно увеличивать стоимость логистики или договориться вывести определённую категорию объектов и судов из-под ударов. Взаимная уязвимость начинает создавать пространство для сделки там, где взаимного доверия по-прежнему нет. Зерновое перемирие поэтому не обязательно было бы признаком политического сближения Москвы и Киева. Скорее наоборот: оно могло бы стать результатом холодного расчёта двух противников, каждый из которых сохраняет возможность причинять другому ущерб. Иногда наиболее устойчивым основанием для ограниченной деэскалации становится не добрая воля, а понимание обеих сторон, что продолжение прежней стратегии начинает обходиться дороже компромисса.
-
Рубио спрогнозировал, как закончится война России против Украины. Госсекретарь США заявил, что договорённости об энергетическом перемирии между Россией и Украиной пока не достигнуты. По его словам, Вашингтон продолжит искать возможности для сближения позиций сторон и прекращения конфликта. Рубио отметил, что война не выгодна ни одной из сторон и не завершится «сокрушительной военной победой» России или Украины: «Она не закончится благодаря какой-то сокрушительной военной победе той или иной стороны. Она закончится благодаря соглашению, достигнутому путём переговоров. И чем быстрее это произойдёт, тем меньше людей погибнет и тем меньше будет разрушений», — заявил госсекретарь США в интервью радиостанции WABC.
-
Назвать кого-либо «новой элитой» значительно проще, чем действительно сделать его частью элиты. Это противоречие становится самым интересным в истории с продвижением российских ветеранов войны во власть. Financial Times пишет, что около 50 участников боевых действий могут войти в новую Госдуму, выполняя сформулированную Владимиром Путиным задачу по превращению ветеранов в «новую элиту». Но настоящая смена элит начинается не с появления новых людей, а с готовности старых освободить для них реальные места. Несколько десятков депутатских мандатов такую проблему пока не создают. При 450 местах в Госдуме и подавляющем большинстве «Единой России» ветеранов относительно легко встроить в уже существующую политическую конструкцию, не меняя её принципов. Они получают статус, парламентскую трибуну и карьерную перспективу, а государство возможность показать сотням тысяч военнослужащих, что фронтовой опыт способен стать социальным лифтом. Это расширение элиты, но ещё не обязательно её замена. Настоящий тест начнётся выше. Если ветераны действительно должны стать новой государственной элитой, речь со временем должна пойти не только о депутатских креслах, но и о губернаторских должностях, федеральных министерствах, руководстве государственными компаниями и контроле над значительными бюджетами. Именно там находятся реальные ресурсы российского государства и именно там ветеранам придётся конкурировать уже не с другими кандидатами на выборах, а с чиновниками, силовиками и управленцами, десятилетиями строившими собственные карьерные сети. Здесь и возникает естественный конфликт интересов. Политическая система заинтересована показать, что участие в войне вознаграждается, однако существующая номенклатура едва ли автоматически заинтересована отдавать собственные позиции новым претендентам. Поэтому обещание создать «новую элиту» неизбежно сталкивается с вопросом, какую часть старой элиты государство действительно готово ради неё отодвинуть. Пока ветеранов можно добавлять к системе, противоречие почти незаметно; оно станет гораздо острее, если ради них придётся кого-то из системы исключать. Поэтому количество ветеранов в новой Госдуме само по себе мало говорит о масштабах будущей трансформации России. Гораздо показательнее будет наблюдать, куда эти люди пойдут дальше и какие полномочия получат. Элита определяется не биографией и даже не должностью, а доступом к принятию решений, ресурсам и влиянию. И только если ради ветеранов начнут реально перераспределять эти ресурсы, слова о появлении новой российской элиты перестанут быть политической формулой и превратятся в изменение самой конструкции власти.
-
У энергетического перемирия появляется вполне прагматичная основа: у каждой стороны есть то, что другая хотела бы вывести из войны. Россия заинтересована в прекращении украинских ударов по нефтеперерабатывающим заводам, Украина в прекращении российских атак на электростанции и другую критическую инфраструктуру. Макрон фактически предлагает превратить эти взаимные уязвимости в предмет торга: украинские удары по российской нефтепереработке в обмен на российские удары по украинской энергетике, отмечает Politico. Для Киева принципиально важно именно слово «обмен». Дональд Трамп уже оказывает давление на Зеленского с требованием прекратить атаки на российский энергетический сектор: последствия ударов по НПЗ начинают ощущаться на мировом топливном рынке. Но односторонний отказ Украины от таких атак означал бы добровольную потерю одного из немногих инструментов, позволяющих наносить России чувствительный экономический ущерб. Взаимный мораторий меняет эту конструкцию: Киев отказывается от работающего рычага только в том случае, если Москва одновременно отказывается от своего. Причём ценность такого обмена для сторон различается. Россия получает защиту нефтепереработки, непосредственно связанной с экспортными доходами, внутренним рынком топлива и обеспечением экономики. Украина получает снижение угрозы энергосистеме перед зимой, когда разрушение генерации и сетей способно иметь последствия далеко за пределами непосредственно поражённого объекта. Поэтому формально одинаковое обязательство «не атаковать энергетику» для Москвы и Киева означает защиту разных стратегических ресурсов. Но именно здесь начинается самая сложная часть. Необходимо договориться, какие объекты вообще относятся к энергетической инфраструктуре, как фиксировать нарушения и что происходит после первого спорного удара. НПЗ и электростанции очевидны, но нефтебазы, газовые хранилища, портовые терминалы или подстанции, питающие одновременно гражданские и военные объекты, быстро создадут пространство для противоположных трактовок. Без механизма проверки энергетическое перемирие рискует превратиться не в ограничение войны, а в новый спор о том, кто первым нарушил договорённость. Тем не менее сама возможность такого соглашения показывает интересную особенность затяжной войны: переговоры становятся реальнее там, где у обеих сторон появляется что терять. Россия хочет сохранить НПЗ, Украина энергосистему. Пока эти объекты остаются взаимными уязвимостями, они одновременно являются и целями, и потенциальной переговорной валютой. Иногда пространство для деэскалации возникает не из доверия между противниками, а именно из способности каждого причинить другому достаточно ощутимый ущерб.
-
«Трамп может организовать трехстороннюю встречу, на которой лидеры смогут обсудить все важные вопросы и попытаться положить конец войне. Я готов встретиться с Путиным в любое время», – сказал Зеленский.
-
Важная перемена в западной разведке происходит не потому, что Россия или Китай внезапно стали сложнее для наблюдения. Меняется сама логика союзнической зависимости. На протяжении десятилетий многим средним державам было рациональнее пользоваться огромной разведывательной инфраструктурой США, чем создавать её аналог самостоятельно. Как показывает The Economist, теперь сама возможность однажды остаться без американской информации постепенно превращается для союзников в отдельный стратегический риск. Отсюда реформы, которые одновременно происходят в совершенно разных странах. Япония усиливает собственную разведывательную систему, Швеция создаёт отдельную гражданскую службу внешней разведки, Германия и Нидерланды расширяют возможности своих спецслужб, аналогичная дискуссия идёт в Канаде. Параллельно европейские ведомства всё теснее работают друг с другом по России и Китаю. Это ещё не разведывательная независимость от Вашингтона, но уже попытка создать страховку на случай, если американская поддержка перестанет быть безусловно доступной. Поэтому временное прекращение передачи американской разведывательной информации Украине оказалось гораздо важнее самого короткого эпизода. Оно продемонстрировало союзникам, что доступ к американским возможностям теоретически может зависеть от политического решения Белого дома. The Economist пишет, что по крайней мере один союзник уже разрабатывает планы на случай прекращения обмена информацией со стороны США. Для государств, десятилетиями строивших безопасность вокруг американских гарантий, сам факт необходимости такого сценария означает изменение стратегического мышления. Парадокс заключается в том, что заменить США в обозримом будущем практически невозможно. Американские спутники, радиоэлектронная разведка, глобальная сеть источников и возможности раннего предупреждения остаются критически важными для союзников. Поэтому речь идёт не о разведывательном разводе с Вашингтоном, а о диверсификации зависимости: сохранить доступ к американскому ресурсу, одновременно получить возможность самостоятельно оценивать угрозы и принимать решения, если этот доступ однажды окажется ограничен. В этом смысле одним из наиболее долгосрочных последствий нынешнего кризиса трансатлантических отношений может оказаться не очередное увеличение европейских военных бюджетов, а гораздо менее заметное строительство собственной разведывательной инфраструктуры. Союзники США не обязательно готовятся жить без Америки, они готовятся к миру, в котором больше не могут позволить себе исходить из того, что Америка всегда будет рядом.
-
История с Алишером Усмановым и Михаилом Фридманом важна не столько судьбой двух миллиардеров, сколько тем, что она показывает об устройстве европейской санкционной политики. Neue Zürcher Zeitung описывает произошедшее как демонстрацию слабости ЕС перед Москвой, однако проблема глубже: если для сохранения ограничений против нескольких тысяч человек необходимо согласие всех государств, то каждая столица потенциально получает возможность назначить собственную цену за это согласие. Это и произошло сейчас. Франция добивалась исключения Усманова, ссылаясь на соображения национальной безопасности, Люксембург выступал за снятие ограничений с Фридмана, тогда как Латвия сопротивлялась компромиссу. В результате спор вокруг двух фамилий поставил под угрозу продление значительно более широкого санкционного режима. Два человека фактически превратились в точку давления на систему, охватывающую около трёх тысяч физических и юридических лиц. Это создаёт фундаментальную проблему для долгосрочных санкций. Сегодня у Франции существует один дипломатический интерес, у Люксембурга юридический риск, завтра у другого государства появится вопрос российского газа, торговли, туризма или собственной компании. Чем дольше действует санкционный режим, тем больше вокруг него накапливается национальных интересов, судебных процессов и политических компромиссов. В результате санкции начинают зависеть не только от поведения Москвы, но и от способности европейских столиц снова и снова договариваться между собой. При этом нынешний кризис закончился любопытным компромиссом. Усманов и Фридман были исключены из списка, зато ограничения в отношении остальных продлили сразу на три года. Таким образом ЕС фактически пожертвовал двумя фамилиями ради сохранения всей конструкции и одновременно сократил количество будущих моментов, когда одна страна сможет поставить её под угрозу. Это можно считать уступкой, но одновременно и попыткой исправить обнаруженную институциональную уязвимость. Поэтому главный вопрос после этого спора заключается не в том, проявила ли Франция достаточно жёсткости в отношении России. Он значительно шире: может ли санкционная политика оставаться стратегическим инструментом на годы, если каждое её продление превращается во внутренний торг между государствами с разными интересами? История Усманова и Фридмана показала, что для Москвы одной из слабостей европейских санкций может быть не их содержание, а сам механизм, с помощью которого Европа должна сохранять их единство.
-
Военный инструмент приобретает новую ценность в тот момент, когда его можно не только применять, но и обменять на уступку противника. В эту стадию, судя по материалу Financial Times, входят украинские удары по российским НПЗ. Владимир Зеленский сообщил Дональду Трампу, что Киев готов прекратить такие атаки, если президент США сможет гарантировать прекращение российских ударов по украинской инфраструктуре. То есть Украина предлагает превратить наступательный ресурс в оборонный результат. Для Киева это принципиальное различие. Одностороннее прекращение атак на российскую нефтепереработку означало бы добровольный отказ от одного из немногих инструментов, позволяющих наносить экономический ущерб далеко за линией фронта. Но взаимный мораторий создаёт совершенно другую конструкцию: Украина перестаёт поражать НПЗ, Россия украинскую энергетику и критическую инфраструктуру. Тогда вопрос заключается уже не в том, стоит ли Киеву продолжать удары, а достаточно ли ценен результат, который можно получить за отказ от них. Особенно важен этот расчёт на фоне дефицита противоракетной обороны. Зеленский одновременно запросил у США два пакета по 300 перехватчиков Patriot и признал, что таких ракет не хватает во всём мире. Следовательно, у Украины есть два способа уменьшить угрозу: найти значительно больше перехватчиков либо добиться сокращения количества российских ракет, которые вообще придётся перехватывать. В этом смысле энергетическое перемирие становится не альтернативой ПВО, а способом экономить один из наиболее дефицитных военных ресурсов Украины. При этом у Трампа появляется собственный интерес к такой сделке. По данным Financial Times, он снова поднял вопрос мировых цен на дизельное топливо, связывая их в том числе с российско-украинской войной. Вашингтон хочет сокращения украинских ударов по НПЗ, Киев хочет защиты своей инфраструктуры и дополнительных Patriot. Поэтому давление Трампа на Зеленского постепенно превращается в задачу для самого Трампа: если он хочет получить украинскую уступку, ему необходимо попытаться добиться сопоставимого шага от Москвы. В итоге реальная цена возможного энергетического перемирия определяется не количеством российских НПЗ, которые Украина перестанет атаковать, а тем, что она получит взамен. Если результатом станет устойчивое прекращение российских ударов по энергетике, Киев обменяет часть наступательных возможностей на снижение ущерба собственной экономике и расхода ПВО. Если такой взаимности не будет, исчезнет и логика сделки. Переговорный рычаг имеет смысл отдавать именно тогда, когда за него удаётся получить более ценный результат, чем от его дальнейшего применения.
-
Роль МВФ в финансировании Украины гораздо шире суммы, которую способен предоставить сам Фонд. Reuters пишет, что после встречи с Кристалиной Георгиевой Владимир Зеленский заявил о готовности МВФ помочь Киеву найти необходимые средства на следующий год. При этом Украине требуется около $52,6 млрд внешнего финансирования, тогда как вся новая четырёхлетняя программа самого МВФ составляет $8,1 млрд. На первый взгляд цифры плохо сочетаются, но именно в этом и заключается особая роль Фонда. МВФ в этой конструкции выступает не столько главным кредитором Украины, сколько финансовым координатором. Его программа, регулярные пересмотры и оценка состояния украинской экономики становятся для ЕС, стран G7 и других доноров подтверждением того, что бюджетная политика Киева остаётся в согласованных рамках. Относительно небольшие деньги самого МВФ фактически помогают открывать доступ к значительно большим объёмам внешнего финансирования. Это особенно важно сейчас, поскольку значительная часть потребностей 2027 года ещё не обеспечена конкретными источниками. По данным украинского Минфина, из необходимых $52,6 млрд около $32,6 млрд пока требуют подтверждения финансирования. Поэтому задача Киева заключается уже не просто в поиске очередного кредита, а в том, чтобы собрать несколько разных механизмов (европейские программы, средства G7, кредиты международных организаций и двустороннюю помощь) в предсказуемую финансовую конструкцию на весь год. Для государства во время войны предсказуемость иногда не менее важна, чем сама сумма. Пенсии, зарплаты, социальные расходы и обслуживание долга требуют регулярного финансирования, тогда как значительная часть внутренних ресурсов направляется на оборону. Если внешние деньги поступают с задержками или становятся предметом политических споров между партнёрами, проблема возникает задолго до того, как помощь окончательно заканчивается. Украине необходимо знать не только сколько ей дадут, но и когда именно эти деньги окажутся в бюджете. Поэтому заявление Зеленского о помощи МВФ стоит читать шире буквального смысла. Фонд не способен самостоятельно закрыть украинскую потребность в десятках миллиардов долларов, однако его одобрение помогает убедить тех, кто способен это сделать. Главным ресурсом МВФ для Украины становятся не только его собственные деньги, но и доверие других кредиторов к его оценке украинской экономики. В этом смысле каждый следующий транш Фонда имеет значение значительно больше своего номинального размера.
-
Самое эффективное оружие «серой зоны» не обязательно беспилотник, диверсант или кибератака. Иногда им становится сомнение. The Economist пишет, что количество приписываемых России гибридных операций в Европе растёт, причём многие из них сознательно устроены так, чтобы затруднить однозначную атрибуцию. Целью становится не только причинить ущерб, но и заставить противника постоянно задаваться вопросом: была ли это атака вообще и кто за ней стоял. Поэтому особенно показателен приведённый журналом пример с нарушением работы голландских железных дорог. Власти не установили публично, была ли произошедшая диверсия связана с Россией или с внутренними событиями в Нидерландах. Но после серии других эпизодов, которые европейские государства связывали с российскими структурами, само подозрение возникает почти автоматически. В определённый момент репутация государства, способного проводить диверсии, начинает производить политический эффект независимо от его доказанной причастности к конкретному происшествию. Это создаёт для Европы довольно неприятную дилемму. Если считать каждый пожар, повреждённый кабель, неизвестный беспилотник или железнодорожную аварию российской операцией до завершения расследования, Москва потенциально получает эффект даже от событий, к которым вообще не имела отношения. Если же относиться к подобным эпизодам слишком спокойно, реальные операции могут оставаться без достаточного ответа. Поэтому в «серой зоне» качество разведки и способность быстро устанавливать виновного становятся не менее важными, чем количество систем ПВО или охраняемых объектов. Более того, чем больше подтверждённых диверсий происходит, тем сильнее работает этот механизм. Каждая доказанная операция повышает вероятность того, что следующий необъяснимый инцидент общество и политики также автоматически свяжут с Россией. Возникает своеобразный мультипликатор: реальные операции создают репутацию, а репутация затем начинает усиливать эффект неопределённых событий. Именно поэтому фраза бывшего сотрудника разведки НАТО Дэвида Кэттлера, которую приводит The Economist, «неопределённость является частью самого оружия» возможно, точнее всего описывает логику этой стратегии. Европе поэтому недостаточно просто стать «жёстче». Ответ должен одновременно повышать цену доказанных операций и сохранять высокий стандарт доказательств там, где виновник неизвестен. Иначе возникает парадокс: стремясь защититься от гибридной войны, государства могут сами расширить её психологическое пространство до любого необъяснимого происшествия. Настоящее преимущество в «серой зоне» получает не тот, кто подозревает противника во всём, а тот, кто способен максимально быстро отделять реальную атаку от шума.
-
Угроза санкциями и сами санкции не одно и то же. Пока ограничения ещё не введены, их потенциальная цена может использоваться как переговорный аргумент; после введения она превращается в уже состоявшийся факт. Именно поэтому в выступлении Дональда Трампа на Генассамблее ООН важна не только фраза о том, что «пора положить конец убийствам», но и его оговорка относительно нового санкционного закона: «в случае необходимости мне придётся его применить». Трамп таким образом демонстрирует, что получил дополнительный инструмент давления на Москву, но пока не считает обязательным немедленно им воспользоваться. Это позволяет Белому дому сохранять пространство для переговоров: Россия заранее знает о возможной цене отсутствия договорённости, тогда как Вашингтон ещё не сделал шаг, который может дополнительно осложнить дипломатический процесс. Санкционное оружие в такой конструкции наиболее полезно именно тогда, когда оно уже существует, но ещё остаётся в резерве. После введения ограничений ситуация меняется. Москва начинает приспосабливаться к ним, Вашингтон получает экономические и дипломатические последствия собственного решения, а для следующего повышения давления необходимо искать новый инструмент. Поэтому угроза применения санкций потенциально обладает самостоятельной переговорной ценностью: она позволяет требовать изменения поведения противника в обмен на то, что дополнительное давление вообще не будет задействовано. Но такая стратегия работает только при одном условии: противоположная сторона должна верить, что угроза действительно может быть реализована. Если формула «при необходимости» будет повторяться слишком долго без понятных критериев этой необходимости, Москва может решить, что Вашингтон стремится сохранить санкционный инструмент скорее как элемент риторики. Поэтому главным вопросом становится уже не наличие у Трампа новых полномочий, а граница, после которой он действительно готов ими воспользоваться. Получается довольно характерная для Трампа переговорная конструкция: одновременно говорить о необходимости закончить войну и демонстрировать цену отказа от соглашения. Пока новый санкционный закон остаётся неиспользованным, он сохраняет максимальную ценность именно как угроза. И теперь эффективность этого рычага будет определяться не жёсткостью самого закона, а тем, поверит ли Москва, что за отсутствием прогресса действительно последует его применение.
-
Примечательное в нынешнем санкционном кризисе ЕС: несоразмерность причины и возможных последствий. Послы 27 государств спорят об исключении из списка Алишера Усманова и Михаила Фридмана, однако от результата этого спора зависит продление индивидуальных ограничений против примерно 2,6 тысячи человек и организаций. Две фамилии фактически превратились в стресс-тест всей конструкции европейских санкций. Проблема здесь не столько в Усманове или Фридмане, сколько в механизме принятия решений. Для продления таких ограничений требуется согласие всех государств ЕС, а значит, каждый очередной пересмотр создаёт возможность для отдельной страны поставить собственное условие. Франция добивается исключения Усманова, Люксембург Фридмана, Латвия выступает против предлагаемого компромисса. В результате санкции против России начинают зависеть не только от политики Москвы, но и от способности 27 европейских столиц договориться между собой. Это постепенно меняет и саму природу санкционного инструмента. Изначально ограничения должны создавать политические и экономические издержки для тех, против кого они введены. Но чем дольше существует санкционный режим, тем больше вокруг него появляется национальных интересов, судебных процессов, дипломатических конфликтов и требований об исключениях. Каждая страна получает возможность использовать момент продления как дополнительный переговорный рычаг уже внутри самого Евросоюза. Поэтому обсуждаемое продление остальных индивидуальных санкций сразу на несколько лет выглядит особенно показательно. ЕС фактически пытается уменьшить количество моментов, когда один частный спор способен поставить под вопрос весь массив ограничений. Если систему приходится защищать от регулярной необходимости заново подтверждать политический консенсус, значит её слабым местом становится уже не давление извне, а процедура принятия решений внутри самого Союза. История Усманова и Фридмана поэтому значительно шире двух российских миллиардеров. Она показывает фундаментальный парадокс европейской санкционной политики: чем масштабнее и продолжительнее становится система ограничений, тем больше её устойчивость зависит от сохранения единства между государствами с разными интересами. И в долгой санкционной конфронтации способность ЕС договариваться внутри себя может оказаться не менее важной, чем способность создавать экономическое давление на Россию.
-
Французская дискуссия об Украине долго строилась вокруг довольно простой политической конструкции: если Россия представляет угрозу, значит необходимо поддерживать Киев; если политик выступает против дальнейшего финансирования Украины, его легко обвинить в симпатиях к Москве. «Национальное объединение» Марин Ле Пен пытается разорвать эту связку, то есть дистанцироваться от России, не принимая одновременно обязательство поддерживать Украину без финансовых и политических ограничений. Поэтому новое заявление Ле Пен и Жордана Барделла интересно не столько резкостью формулировок в адрес Москвы. Они заявили, что Франция не должна позволять России воздействовать на её политику посредством запугивания, угроз или дестабилизации. Для партии с известной историей отношений с Москвой это заметное изменение риторики. Но, как справедливо обращает внимание Le Monde, за осуждением России не последовало аналогичного разворота в вопросе поддержки Киева. Наоборот, Ле Пен одновременно говорит, что Франция может продолжать обучать украинских военных и предоставлять Украине вооружения для самообороны, но больше не должна оказывать ей финансовую помощь в прежнем формате. В результате появляется гораздо более сложная политическая формула: Россия может представлять угрозу французским интересам, но это само по себе не означает, что Франция обязана без ограничений финансировать Украину. Москва и Киев в такой конструкции перестают быть двумя сторонами одного политического выбора. Для «Национального объединения» перед выборами 2027 года такая позиция позволяет решить сразу несколько проблем. Партия получает возможность отвечать на постоянные напоминания о прежней близости Ле Пен к Москве, одновременно не отказываясь от критики расходов на Украину. Поэтому аргумент постепенно переносится из области отношения к Путину в область французского национального интереса: вопрос ставится уже не как «Россия или Украина», а как какой объём поддержки Киева Франция считает необходимым для собственной безопасности и какую цену готова за это платить. И если эта конструкция закрепится во французской политике, последствия окажутся шире судьбы самой Ле Пен. Для критики дальнейшей помощи Украине больше не потребуется оправдывать действия России или отрицать исходящую от неё угрозу. Можно одновременно выступать против давления Москвы и требовать ограничения расходов на Киев. Именно разделение этих двух вопросов способно изменить европейскую дискуссию об Украине гораздо сильнее, чем очередное изменение риторики одной партии в отношении Кремля.
-
Политическая поддержка особенно ценна власти не тогда, когда от общества ничего не требуется, а перед моментом, когда ему предстоит предъявить новый счёт. Обозреватель Bloomberg Марк Чемпион предлагает смотреть на прошедшие выборы в Госдуму именно через эту логику. Значение выборов может заключаться не столько в новом распределении депутатских кресел, сколько в том, что Кремль получил свежий электоральный мандат после четырёх с половиной лет войны и теперь способен использовать его как политический капитал перед следующими трудными решениями. Какими именно будут эти решения, пока неизвестно. Чемпион предполагает новую волну мобилизации (официальную или фактическую), дальнейший рост налоговой нагрузки, сокращение социальных расходов и необходимость дольше терпеть последствия украинских ударов по российской инфраструктуре. Публичного решения о новой массовой мобилизации сейчас нет, поэтому выдавать такой сценарий за установленный план Кремля преждевременно. Но сама конструкция вполне рациональна: непопулярные решения проводить проще, когда власть может утверждать, что совсем недавно получила подтверждение общественной поддержки своего курса. В этом смысле результат выборов становится ресурсом, который можно получить сегодня, а расходовать завтра. Если государству потребуется больше военнослужащих, денег или общественного терпения, оно сможет представить эти требования не как новое решение узкого круга руководителей, а как продолжение курса, якобы только что подтверждённого избирателями. Поэтому предсказуемость выборов не обязательно делает их политически бесполезными: для управляемой системы важен не только механизм выбора власти, но и возможность периодически производить публичное подтверждение собственной легитимности. При этом здесь необходимо сохранять важную границу. Голос за «Единую Россию» нельзя автоматически считать согласием на новую мобилизацию, повышение налогов или бессрочное продолжение войны. Тем более что условия политической конкуренции в России существенно ограничены. Поэтому избирательный результат не доказывает готовность общества принять любую следующую жертву. Он лишь позволяет власти утверждать, что её общий политический курс получил новое подтверждение, а это уже само по себе полезный инструмент при объяснении будущих решений. Именно поэтому настоящее значение этих выборов, возможно, станет понятно не по окончательному распределению мест в Госдуме, а по тому, что Кремль сделает после них. Если в следующие месяцы действительно последуют решения, требующие от россиян дополнительных человеческих или экономических издержек, тогда выборы окажутся не завершением политического цикла, а его началом. Свежий мандат в такой системе нужен не обязательно для изменения курса: иногда он нужен прежде всего для того, чтобы обществу было проще предъявить цену его продолжения.
-
Экономическая война становится особенно болезненной не тогда, когда уничтожен очередной завод или склад, а когда один и тот же удар начинает работать сразу по двум сторонам государственного бюджета. Предприятие перестаёт производить продукцию, экспортировать и платить налоги и одновременно требует денег на восстановление, защиту и перестройку производства. Такая конструкция всё отчётливее просматривается в новой российской воздушной кампании против украинской промышленности и логистики, которую описывает Financial Times. Наиболее показательный пример металлургия. По данным FT, после российских ударов остановились три крупнейших металлургических предприятия Metinvest и ArcelorMittal, на которые приходилось около 90% производства стали в Украине. Масштаб последствий значительно шире потерянных тонн металла: это экспортная выручка, налоговые поступления, рабочие места, железнодорожные перевозки и заказы для связанных предприятий. Причём сроки полноценного восстановления пока неизвестны. Из примерно 5 млн квадратных метров современных складских площадей, по оценке предпринимателя Руслана Шостака, уничтожено около 2,1 млн. Бизнес отвечает рассредоточением запасов и заменой крупных распределительных центров несколькими меньшими объектами. Это делает систему устойчивее к следующему удару, но одновременно дороже: появляются дополнительные перевозки, резервные помещения, защита и новые логистические цепочки. Экономика продолжает работать, однако стоимость самого её функционирования постепенно увеличивается. FT приводит оценку примерно $1,5 млрд потенциально недополученных налоговых поступлений на фоне уже существующей огромной потребности Украины во внешнем финансировании. Получается отрицательная финансовая спираль: разрушение промышленности уменьшает собственные доходы бюджета, а последствия этих же разрушений требуют дополнительных расходов. Чем шире становится разрыв между двумя величинами, тем большую его часть приходится закрывать деньгами партнёров. Поэтому цель подобной стратегии необязательно должна заключаться в мгновенном разрушении украинской экономики: добиться этого значительно сложнее, поскольку бизнес адаптируется, маршруты перестраиваются, а союзники предоставляют финансирование. Для войны на истощение достаточно сделать так, чтобы каждый следующий месяц нормальной работы Украины обходился дороже предыдущего, а собственных доходов для оплаты этой работы становилось меньше. В такой модели главный экономический вопрос постепенно смещается от того, сколько объектов удалось восстановить, к тому, кто и как долго сможет оплачивать постоянно растущую стоимость их восстановления и защиты.
-
НКРЭКУ готовит пересмотр прайс-кэпов на электроэнергию — рынок ждут новые ценовые ограничения НКРЭКУ 23 сентября рассмотрит проект постановления о новых предельных ценах на рынке электроэнергии. Сейчас максимальный прайс-кэп составляет 15 тыс. грн/МВт·ч на рынке «на сутки вперед» и внутрисуточном рынке и 17 тыс. грн/МВт·ч на балансирующем рынке. Эти уровни действуют с конца апреля. Сам факт пересмотра еще не означает автоматического повышения цен. В опубликованной повестке регулятора речь идет о рассмотрении проекта новых граничных цен, однако окончательные параметры должны быть определены отдельным решением НКРЭКУ. Регулятор объясняет необходимость изменения прайс-кэпов ситуацией в энергосистеме, дефицитом генерации и необходимостью обеспечить условия для импорта электроэнергии в периоды повышенного спроса. Именно такие аргументы НКРЭКУ приводила и при повышении ограничений весной. При этом рост биржевых цен и повышение прайс-кэпов — не одно и то же, что прямое повышение тарифа для населения. НКРЭКУ отдельно указывает, что с 2019 года не устанавливает цены на электроэнергию для бытовых потребителей. Поэтому возможное изменение рыночных ограничений прежде всего имеет значение для оптового рынка и бизнеса. В публичном пространстве уже звучат оценки, что следующий уровень может приблизиться к 20 тыс. грн/МВт·ч. Однако пока это прогноз, а не утвержденное решение регулятора. Связывать возможное повышение непосредственно с интересами конкретной компании или собственника без документальных подтверждений также было бы некорректно. Для экономики вопрос остается чувствительным: более высокая стоимость электроэнергии увеличивает расходы энергоемких предприятий и может отражаться на себестоимости товаров. С другой стороны, слишком низкий ценовой потолок в условиях дефицита генерации может ограничивать экономические стимулы для импорта и производства электроэнергии. 23 сентября станет понятно, какие именно параметры предлагает НКРЭКУ на осенне-зимний период. Главным вопросом будет не только сам уровень прайс-кэпа, но и то, насколько изменение действительно поможет покрывать дефицит электроэнергии без чрезмерного давления на промышленность и конечных потребителей.
- Older posts