В Саратове после атаки беспилотников повреждения получили несколько жилых домов. По имеющимся данным, пострадали 10 человек, среди них трое детей. Украинские паблики утверждают, что целью атаки мог быть Саратовский нефтеперерабатывающий завод. Официального подтверждения этой информации не приводится.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-



Этой ночью Киев пережил массированный ракетный удар, сразу после полуночи истек трёхдневный мораторий на обстрелы. Разрушения и пожары зафиксированы как минимум в пяти районах столицы: Голосеевском, Соломенском, Дарницком, Подольском и Днепровском. Повреждены жилые и нежилые здания, склады, гаражи и автомобили. Зафиксировано попадание в районе станции метро «Тараса Шевченко». Атака велась волнами: сначала по городу били реактивные дроны, затем баллистика, включая северокорейские KN-23, а также крылатые Х-101 и гиперзвуковые «Цирконы». В Киевской области под удар попали Белоцерковский, Бориспольский, Броварской, Фастовский и Обуховский районы: повреждены складские помещения и стоянки с фурами.
-
Из интервью Зеленского Axios следует довольно важное изменение американского подхода. Вашингтон, похоже, пытается параллельно решать две задачи: возобновить большой переговорный процесс и найти ограниченные меры деэскалации на предстоящую зиму вокруг энергетики, зерна, нефтегазовой инфраструктуры и других чувствительных направлений. Это еще очень далеко от мирного соглашения. Но именно поэтому такая конструкция может оказаться полезной: прежде чем договариваться о территориях и будущей архитектуре безопасности, стороны можно проверить на способности соблюдать хотя бы гораздо более узкие договоренности. Москва и Киев имеют разные, но взаимно чувствительные уязвимости. Для Украины критичны энергосистема, отопительный сезон и ограниченные запасы средств ПВО; для России все большую цену приобретают украинские удары по нефтяной, экспортной и другой инфраструктуре в глубине территории. Поэтому потенциальное самоограничение может строиться не на доверии или внезапном сближении политических позиций, а на простом совпадении интересов. Сторонам необязательно начать доверять друг другу, достаточно решить, что определенный вид взаимного ущерба обходится каждой из них дороже, чем его временное ограничение. Договориться не наносить удары по определенной категории объектов значительно проще, чем определить, какие именно объекты подпадают под запрет, кто фиксирует нарушение и что происходит после первого спорного эпизода. Любая атака, происхождение которой стороны будут трактовать по-разному, способна разрушить всю конструкцию. Поэтому ценность возможного «зимнего режима» заключается не только в сохраненных электростанциях или нефтяных объектах. Он впервые за долгое время позволил бы проверить, существует ли между Москвой и Киевом механизм, способный пережить неизбежные взаимные обвинения и продолжить работать после первого кризиса. Вот поэтому ограниченная договоренность потенциально важнее очередного большого мирного плана, который пока упирается в практически несовместимые позиции по Донбассу и гарантиям безопасности. Большой договор требует десятков взаимосвязанных компромиссов и высокой степени уверенности в том, что другая сторона выполнит свою часть. Узкое соглашение требует гораздо меньше. Но если даже оно окажется неработоспособным, это будет сильным сигналом Вашингтону: проблема заключается уже не только в содержании будущего мира, но и в отсутствии минимальной инфраструктуры доверия, необходимой для исполнения любого соглашения. Таким образом, возможная зимняя деэскалация интересна прежде всего как дипломатический эксперимент. Она не закончила бы войну и не решила бы ее главных противоречий, но могла бы ответить на более фундаментальный вопрос: способны ли противники вообще добровольно ограничить применение имеющихся у них рычагов давления и сохранить договоренность, когда нарушить ее снова станет выгодно. Мир начинается не обязательно с решения самого сложного вопроса. Иногда он начинается с гораздо меньшего доказательства: что две воюющие стороны еще способны договориться о чем-то ограниченном и на следующий день действительно выполнить договоренное.
-
Победа AfD на выборах в Саксонии-Анхальт свидетельствует не только об усилении немецких правых, но и о более широком изменении отношения части европейских политических сил к России и Украине, пишет Bloomberg. Издание называет AfD наиболее пророссийской среди крупных партий Германии и связывает ее исторический результат в том числе с более близкой к позиции Владимира Путина риторикой по украинскому конфликту. При этом успех партии практически совпал по времени с обвинениями Берлина в адрес Москвы из-за неудавшейся атаки беспилотника на аэропорт Лейпцига. Однако, по оценке Bloomberg, подобный политический сдвиг наблюдается не только в Германии. Схожие тенденции набирают силу во Франции и Италии, двух других крупнейших странах ЕС. Во Франции издание обращает внимание на Жордана Барделлу и «Национальное объединение». Барделла выступает против безусловной поддержки Украины и предлагает более «транзакционный» подход, при котором Париж должен получать определенные гарантии или выгоды в обмен на финансовую и военную помощь Киеву. Bloomberg отмечает, что в случае победы Марин Ле Пен на президентских выборах 2027 года Барделла может претендовать на пост премьер-министра, что создает перспективу существенного пересмотра нынешнего курса Эммануэля Макрона по Украине. В Италии агентство выделяет бывшего генерала Роберто Ванначчи, который набирает популярность, сочетая жесткую антимиграционную риторику с призывами добиваться мира с Россией. Согласно приведенному Bloomberg опросу YouTrend от 4 сентября, партия Ванначчи National Future стала второй по популярности правой политической силой после партии Джорджи Мелони. При этом Bloomberg не говорит о формировании единого пророссийского блока в Европе. Речь идет скорее о появлении в разных странах влиятельных политических сил, предлагающих менее благоприятный для Киева и в ряде случаев более приемлемый для Москвы курс. Если подобные силы приблизятся к власти одновременно в Германии, Франции и Италии, это способно существенно изменить европейскую политику в отношении России и Украины, резюмирует агентство.
-
Президент Франции Эммануэль Макрон призвал Еврокомиссию разработать общеевропейский закон, который запретит детям младше 15 лет пользоваться социальными сетями, сообщает AFP. По данным агентства, в письме главе Еврокомиссии Урсуле фон дер Ляйен Макрон также предложил обязать социальные платформы выявлять и ограничивать функции, способные вызывать зависимость у пользователей. Кроме того, французский президент выступил за введение настроек безопасности по умолчанию для несовершеннолетних.
-
Рекордное количество воздушных тревог в Киеве, о котором пишет BBC, показывает важное изменение характера российской воздушной кампании. Если раньше основная угроза концентрировалась преимущественно ночью, то теперь атаки распределяются практически на все сутки. И в такой модели значение имеет уже не только то, сколько целей будет поражено. Чтобы наносить ущерб мегаполису, необязательно каждый раз разрушать предприятие или инфраструктурный объект, иногда достаточно регулярно заставлять их останавливать работу. Десять тревог в сутки создают совершенно другую экономику войны, чем один продолжительный ночной налет. Школьники покидают классы, сотрудники рабочие места, транспорт меняет режим движения, предприятия прерывают производственные процессы. Даже если конкретный беспилотник будет уничтожен и физического ущерба не возникнет, часть эффекта уже достигнута: город потратил время и ресурсы на реакцию. В этой логике оружием становится не только сам дрон, но и время миллионов людей, которое он способен отнять одним фактом своего появления. Массовое применение более быстрых реактивных беспилотников усиливает эту асимметрию. Украине приходится одновременно искать способы их дешевого перехвата и решать значительно менее очевидную проблему: насколько масштабной должна быть гражданская реакция на каждую угрозу. Именно поэтому переход Киева к двухуровневой системе тревог имеет стратегическое значение. Если при ограниченной опасности транспорт, бизнес и часть городской инфраструктуры смогут продолжать работу, Киев фактически пытается уменьшить экономическую ценность каждого российского запуска даже в тех случаях, когда полностью устранить саму угрозу невозможно. Россия может увеличивать количество дронов, менять их скорость, маршруты и время применения, пытаясь снова повышать стоимость реакции. Украина, в свою очередь, будет совершенствовать перехватчики, правила тревог и режим функционирования городов. Поэтому эффективность этой кампании в перспективе будет определяться не только процентом сбитых целей. Для Москвы важно сохранить способность нарушать нормальную жизнь, для Киева научиться сохранять эту нормальность даже при продолжающейся угрозе. В современной войне невозможно гарантировать, что над многомиллионным городом никогда не появится вражеский беспилотник. Но можно попытаться добиться ситуации, когда его появление перестает автоматически означать остановку значительной части города. Если целью давления становится не только разрушение инфраструктуры, но и разрушение повседневности, то настоящей защитой становится способность эту повседневность сохранить. В войне на истощение противнику необязательно запретить создавать угрозу, иногда достаточно сделать саму угрозу слишком дешевой по последствиям, чтобы она перестала давать прежний результат.
-
На Запорожской АЭС восстановлено внешнее электроснабжение после более чем двух недель работы на дизельных генераторах, сообщает «Энергоатом». По данным компании, украинские энергетики подключили станцию к воздушной линии электропередачи «Ферросплавная-1» напряжением 330 кВ. Внешнее питание ЗАЭС отсутствовало с 20 августа. Ранее, 5 сентября, МАГАТЭ сообщило о локальном прекращении огня, необходимом для проведения ремонтных работ и восстановления электроснабжения станции. Отключение 20 августа стало уже 27-й полной потерей внешнего питания Запорожской АЭС с февраля 2022 года.
-
Президент США Дональд Трамп опубликовал в Truth Social карту, на которой вся Северная Америка изображена в цветах американского флага. В те же цвета на карте окрашены Гренландия, Исландия и страны Карибского бассейна. Каких-либо пояснений или комментариев к публикации Трамп не оставил.
-
Материал Bloomberg о результатах встречи Путина с Уиткоффом и Кушнером интересен не столько сообщением об отсутствии прорыва, сколько объяснением того, почему его пока трудно ожидать. По словам источников издания, российский президент считает возможным установить контроль над всей Донецкой областью в течение следующих шести месяцев и поэтому намерен продолжать боевые действия. Если эта оценка действительно отражает расчеты Кремля, главный спор Москвы и Вашингтона сейчас идет не только о территории, он идет о времени и о том, какой будет карта фронта через полгода. Для Москвы в такой логике компромисс по нынешней линии соприкосновения выглядит невыгодно. Любое американское предложение сравнивается не только с тем, что Россия контролирует сегодня, но и с тем, что российское руководство рассчитывает получить завтра. Если ожидаемая военная позиция через шесть месяцев кажется лучше нынешней, стимул соглашаться на серьезные уступки объективно снижается. Переговоры в таком случае превращаются в торг не только за существующую территорию, но и за территорию, которой одна из сторон пока не контролирует, однако уже включает ее в собственный прогноз будущего. Но именно здесь находится и слабое место российского расчета. Шесть месяцев является прогнозом, а не результатом. Российским войскам еще необходимо превратить ожидания руководства в реальные изменения линии фронта, заплатив за это временем, ресурсами и потерями. Для Киева поэтому работает зеркальная логика: зачем добровольно отдавать сегодня территорию, которую Россия еще не заняла и которую, возможно, вообще не сможет получить в предполагаемые сроки? Москва может считать будущие приобретения почти гарантированными, Киев далеко не гарантированными, и именно эта разница в оценке будущего делает компромисс в настоящем чрезвычайно сложным. Поэтому переговоры Уиткоффа и Кушнера нельзя оценивать исключительно по тому, появился ли после них готовый мирный план. Американцам необходимо выяснить не только минимальные требования сторон, но и их представления о собственных перспективах. Если Кремль уверен, что весной его переговорная позиция станет сильнее, Вашингтону придется либо предложить Москве сегодня нечто более ценное, либо убедить ее, что ожидаемого улучшения через полгода не произойдет. Аналогичная задача существует и в отношении Киева. Посреднику приходится торговаться не с одной картой фронта, а сразу с тремя: сегодняшней и двумя совершенно разными картами будущего, которые существуют в расчетах Москвы и Киева. В этом и заключается фундаментальная проблема нынешней дипломатии. Компромисс становится особенно трудным не тогда, когда стороны просто хотят разного, а когда каждая убеждена, что ожидание позволит ей получить больше. Именно поэтому переговоры могут продолжаться одновременно с подготовкой к дальнейшей войне, противоречия здесь нет. Мир становится практически возможным тогда, когда хотя бы одна сторона перестает верить, что следующий месяц войны даст ей больше, чем соглашение сегодня. Пока и Москва, и Киев считают время потенциальным союзником, именно время остается одним из главных противников дипломатии.
-
Bloomberg описывает рекордный результат AfD в Саксонии-Анхальт как часть более широкого движения европейской политики в сторону Путина, связывая немецких ультраправых с ростом сил похожего направления во Франции и Италии. Но такая конструкция слишком упрощает происходящее. Европа пока движется не столько к России, сколько от безусловности в отношении Украины. И для Киева в долгосрочной перспективе это может оказаться не менее важным изменением, чем появление откровенно пророссийских партий. 43,8% за AfD нельзя автоматически превращать в 43,8% поддержки Москвы. Избиратель голосует одновременно по вопросам миграции, экономики, социальных расходов, недоверия к традиционным партиям, санкций и войны. То же самое происходит во Франции, где Жордан Барделла говорит не столько об отказе от Украины, сколько о необходимости поставить помощь в зависимость от финансовых гарантий и интересов самой Франции. Главное изменение состоит в том, что поддержка Киева перестает восприниматься как отдельное моральное обязательство и постепенно возвращается в обычную внутреннюю политику, где у каждого решения появляется цена, оппозиция и избиратель. Для России это потенциально даже удобнее, чем появление нескольких открыто дружественных правительств. Москве необязательно убеждать Берлин, Париж или Рим в собственной правоте. Достаточно, чтобы внутри этих стран усиливался вопрос: сколько еще платить, сколько оружия передавать, насколько долго сохранять санкции и что Европа получает взамен. Стратегический эффект возникает не тогда, когда противник принимает твою позицию, а уже тогда, когда сохранение его собственной позиции становится для него политически дороже. Именно поэтому усталость и условность поддержки способны работать на российские интересы даже без формального разворота Европы к Москве. Однако здесь существует и предел российской стратегии. Усиление давления на европейские государства одновременно может подпитывать именно те силы, которые требуют большей милитаризации, увеличения оборонных расходов и продолжения помощи Украине. Страх перед Россией способен вести европейского избирателя как к запросу на компромисс, так и к запросу на более жесткое сдерживание. Поэтому нынешний процесс нельзя считать линейным «движением к Путину». Скорее Европа входит в период, когда политика в отношении России и Украины все сильнее определяется внутренней борьбой в каждой отдельной стране, а прежний общеевропейский консенсус становится труднее воспроизводить после каждых новых выборов. Именно это, вероятно, является главным риском для Киева. Союзник не обязан превратиться в противника, чтобы отношения с ним существенно изменились. Он может продолжать считать Россию угрозой, поддерживать Украину и одновременно требовать ограничить расходы, покупать оружие только у собственных производителей, ставить новые условия или отказываться от отдельных пакетов помощи. Для Украины самый сложный сценарий не обязательно Европа, которая станет пророссийской. Достаточно Европы, которая останется союзником, но начнет каждый раз заново считать цену собственной поддержки.
-
История с повторным голосованием за НДС на зарубежные посылки стоимостью менее €150 выглядит мелкой на фоне украинского бюджетного кризиса. По данным Reuters, эта мера должна приносить около 10 млрд грн в год, тогда как финансовые потребности государства измеряются десятками миллиардов долларов. Поэтому трудно утверждать, что именно налог на посылки способен существенно изменить состояние бюджета. Но для МВФ значение этого голосования, похоже, заключается не столько в дополнительных миллиардах гривен, сколько в способности украинской политической системы выполнять уже согласованные обязательства. Здесь и возникает важная разница между бухгалтерией и государственным управлением. Кредитор может согласиться финансировать огромный дефицит, но ему необходимо понимать, что заемщик параллельно способен увеличивать собственные доходы, сокращать льготы и принимать политически неприятные решения. Иначе возникает простая конструкция: популярные расходы остаются внутри страны, непопулярные налоги откладываются, а образовавшийся разрыв снова предлагается закрывать внешними деньгами. Поэтому МВФ в данном случае проверяет не посылки: он проверяет, способно ли государство выполнять программу после того, как ее выполнение начинает иметь политическую цену. Провал первого голосования эту проблему хорошо продемонстрировал. Для международного кредитора отмена льготы является одним пунктом большой программы финансовой устойчивости. Для депутата это конкретное решение, после которого часть его избирателей начнет больше платить за покупки за рубежом. Обе позиции рациональны, просто существуют на разных уровнях: МВФ думает об устойчивости государственных финансов, депутат думает еще и о реакции избирателя. Именно в точке столкновения макроэкономической необходимости с электоральной логикой и начинается настоящая проверка способности проводить реформы. При этом было бы слишком просто говорить, что МВФ «заставляет» Украину вводить налог. Условия программы согласовываются с украинскими властями, а окончательное решение принимает Верховная Рада. Но при бюджетном разрыве свыше $32 млрд цена отказа от согласованных условий становится чрезвычайно высокой. Формально парламент сохраняет возможность сказать «нет», экономически такое «нет» может осложнить получение значительно более крупных объемов финансирования. Чем сильнее государство зависит от внешних денег для покрытия текущих потребностей, тем уже становится пространство для внутренней бюджетной политики, не согласованной с теми, кто эти деньги предоставляет. Поэтому голосование на следующей неделе будет интересно далеко не только владельцам зарубежных интернет-магазинов. Оно покажет, насколько украинская политическая система способна проводить непопулярные решения в момент, когда внешнее финансирование становится критически важным для функционирования государства. Маленькая посылка стоимостью менее €150 неожиданно превратилась в большой тест: не потому, что этот налог спасет украинский бюджет, а потому, что он показывает, способна ли власть выполнять взятые обязательства тогда, когда экономическая необходимость начинает конфликтовать с политической популярностью.
-
Сообщение Bloomberg о том, что Франция идет по графику поставок SAMP/T Украине, на первый взгляд выглядит как очередная новость об усилении украинской ПВО. Но две дополнительные системы являются лишь наиболее заметной частью значительно более интересной конструкции. Париж и Рим одновременно ускоряют поставки Aster 30, а Украина получила лицензию на их производство. И если дополнительные батареи способны изменить ситуацию лишь на отдельных направлениях, то возможность воспроизводить ракеты к ним потенциально меняет саму модель обеспечения украинской ПВО. Проблема современной противовоздушной обороны все меньше сводится к количеству пусковых установок. Можно передать Украине еще несколько комплексов, однако без постоянного притока перехватчиков каждый из них остается системой с конечным боекомплектом. Тем более что Франция и Италия одновременно должны пополнять собственные запасы и выполнять другие оборонные обязательства. Поэтому в затяжной войне настоящим дефицитом становится уже не только сама система ПВО, а промышленная способность производить ракеты к ней быстрее, чем противник заставляет их расходовать. Поэтому лицензия на Aster 30 стратегически может оказаться важнее двух передаваемых SAMP/T. Ракета, отправленная со французского склада, дает Украине один дополнительный перехват и после применения исчезает. Производственная линия теоретически позволяет воспроизводить этот ресурс снова. Конечно, между получением лицензии и полноценным серийным производством существует огромная дистанция: нужны оборудование, компоненты, специалисты, защищенные предприятия и устойчивые цепочки поставок. Пока также неясно, насколько глубокой будет локализация. Но сам вектор очевиден: Киев пытается перейти от зависимости от наличия ракет на чужих складах к зависимости от способности совместной промышленности их производить. Для Франции эта схема тоже вполне прагматична. Париж помогает Украине, одновременно расширяя рынок собственной оборонной промышленности и формируя долгосрочную экосистему вокруг SAMP/T, Aster и в перспективе Rafale. Украина получает диверсификацию вооружений и потенциальную локализацию части производства, Европа: дополнительный промышленный контур и крупного пользователя своих систем на десятилетия вперед. Поэтому говорить о полной украинской автономии здесь преждевременно: зависимость не исчезает, а меняет форму со складской на производственно-технологическую. Но такая зависимость значительно устойчивее простой модели регулярных экстренных поставок. В этом и заключается более широкий смысл французского решения. В первые годы войны главным вопросом было, сколько систем и ракет союзники готовы достать из существующих запасов. По мере истощения складов вопрос неизбежно меняется: кто способен производить вооружения в необходимых количествах год за годом. Склад дает определенное количество перехватов, завод дает возможность продолжать перехватывать после того, как склад опустел. Поэтому в долгой войне стратегически важнейшей поставкой может оказаться не очередная партия ракет, а право и способность производить следующую.
-
Статья Financial Times о неспособности Европы эффективно сдерживать российскую «гибридную войну» на самом деле описывает более глубокую проблему НАТО. Альянс десятилетиями строил систему сдерживания вокруг большой войны: нападение на государство-члена создает риск коллективного ответа по статье 5, а ядерная эскалация угрозу неприемлемых последствий. Но между обычными дипломатическими мерами и этим крайним порогом остается огромное пространство. Именно в нем сегодня и возникает наиболее сложная для НАТО форма противостояния: действия уже слишком серьезны, чтобы считать их обычной политической конфронтацией, но еще недостаточны для военного ответа. Предполагаемая атака в аэропорту Лейпциг/Галле хорошо демонстрирует эту проблему. Германия возлагает ответственность за нее на связанные с российскими государственными структурами силы, Москва это отрицает. Если исходить из версии немецких властей, Европа сталкивается с неудобным выбором. Ответить военным способом, значит, потенциально самому поднять ограниченный эпизод до уровня прямой конфронтации России и НАТО. Ограничиться расследованием, дипломатическими высылками и очередными санкциями, значит, рисковать тем, что существующая цена будет сочтена приемлемой. Получается парадокс: слишком сильный ответ способен приблизить эскалацию, а слишком слабый сделать следующую провокацию более рациональной. Поэтому Европе, вероятно, необходимо не столько снижать порог статьи 5, сколько заполнить пространство перед ней. Между дипломатическим протестом и коллективной военной обороной может появиться целая лестница заранее понятных последствий: от коллективных экономических и дипломатических мер до усиления контрразведки, защиты инфраструктуры и других согласованных действий. Причем важна не максимальная жесткость каждого ответа, а его неизбежность. Сдерживание работает тогда, когда потенциальный организатор заранее понимает: определенное действие автоматически приведет к определенной и достаточно высокой цене. Но здесь появляется еще одна проблема: атрибуция. Ракету или пересечение границы регулярными войсками значительно проще превратить в понятное политическое событие, чем диверсию, поджог или операцию через посредников. Чем жестче НАТО делает автоматический ответ, тем выше требования к доказательствам ответственности, потому что ошибка сама способна запустить эскалацию. Поэтому гибридное сдерживание требует одновременно двух вещей, которые трудно совместить: быстрой реакции и очень высокой уверенности в том, кому именно следует предъявлять счет. Это делает новую систему значительно сложнее привычной логики «нападение и коллективная оборона». В конечном счете проблема, которую описывает FT, заключается не в отсутствии у НАТО военной силы. Наоборот, большая война остается крайне рискованной именно благодаря этой силе. Слабое место находится ниже: там, где ущерб уже можно наносить, а правила ответа еще окончательно не сформированы. Поэтому Европе нужна не новая красная линия, после которой начинается война, а несколько линий перед ней, после каждой из которых последовательно возрастает цена. Иначе пространство между санкциями и статьей 5 неизбежно будет оставаться пространством, где стороны снова и снова проверяют, насколько далеко им позволено зайти.
-
Планы Латвии ввести 300-процентную пошлину на российское и белорусское зерно интересны не столько очередным ограничением против Москвы, сколько моментом, в который оно появляется. Как пишет Reuters, после усиления украинских атак на российские порты Балтийский регион стал рассматриваться экспортерами как один из альтернативных маршрутов для зерна. Теперь Рига фактически предлагает сделать этот обход экономически бессмысленным. Получается довольно последовательная конструкция: Украина повышает стоимость использования одних маршрутов, а европейские страны пытаются закрывать или удорожать возникающие альтернативы. Это принципиально отличается от классической блокады. Российское зерно никуда не исчезает, покупателей на мировом рынке тоже никто не отменяет, а торговые потоки способны перестраиваться. Но каждый такой маневр имеет цену: дополнительное железнодорожное плечо, перевалка, страхование, более сложная логистика и ограниченная пропускная способность новых направлений. Поэтому цель давления может заключаться не в физической остановке российского экспорта, а в постепенном ухудшении его экономики. России необязательно запретить продавать зерно, достаточно сделать его доставку до покупателя дороже. Особенно важен здесь масштаб альтернатив. Черное и Азовское моря исторически обеспечивали основную часть российского морского зернового экспорта, поэтому быстро заменить эту инфраструктуру Балтикой практически невозможно. Москва способна перераспределить часть потоков и, вероятно, продолжит искать новые маршруты, однако резервный коридор значительно проще создать для нескольких миллионов тонн, чем для десятков миллионов. Главная проблема для России заключается поэтому не в отсутствии путей вообще, а в отсутствии столь же дешевой и масштабной альтернативы привычной черноморской логистике. При этом у такой стратегии давления существует обратная сторона. Россия остается одним из крупнейших поставщиков зерна на мировой рынок, а нарушение привычных маршрутов уже заставляет отдельных покупателей искать поставки из других регионов. Чем дороже становится черноморская и российская логистика, тем больше часть этих расходов способна переходить в стоимость перевозки и самого зерна. Поэтому экономический эффект нельзя измерять только потерями Москвы: часть цены за ограничение российского экспорта неизбежно распределяется между перевозчиками, импортерами и конечными потребителями далеко за пределами Европы. В результате возникает своеобразная логистическая гонка. Украина пытается повысить цену использования существующей инфраструктуры, европейские государства ограничить доступ к альтернативной, а Россия быстрее перестроить торговые потоки и найти следующие коридоры. И именно здесь будет определяться реальная эффективность давления. В логистической войне маршрут редко исчезает окончательно, чаще он становится длиннее и дороже. Поэтому преимущество получает не тот, кто закрыл один порт или один коридор, а тот, кто способен заставить противника снова и снова платить за поиск следующего пути.
-
Открытие первого автомобильного моста между Россией и КНДР на первый взгляд выглядит скорее символическим событием: пропускная способность сравнительно невелика, а между странами и раньше существовало железнодорожное и воздушное сообщение. Но значение этой истории заключается не столько в количестве грузовиков, которые смогут пересекать Туманную, сколько в горизонте планирования. Временный союз России и Северной Кореи начинает обзаводиться постоянной инфраструктурой, а инфраструктуру обычно строят не на продолжительность одной войны. Украинский конфликт резко ускорил сближение Москвы и Пхеньяна, превратив отношения, которые десятилетиями оставались довольно ограниченными, в полноценное стратегическое партнерство. Однако военное сотрудничество по своей природе может быть ситуативным: заканчивается потребность, сокращаются поставки и взаимные обязательства. Мост представляет собой другой тип вложения. Если политические договоренности можно пересмотреть за несколько месяцев, то транспортная инфраструктура проектируется с расчетом на десятилетия. Москва и Пхеньян тем самым начинают превращать возникшую во время войны политическую конъюнктуру в материальную основу более долгих отношений. Россия в условиях длительной конфронтации с Западом постепенно расширяет альтернативную экономическую и транспортную инфраструктуру на востоке, тогда как для КНДР Россия становится дополнительным выходом во внешний мир. Конечно, российское направление не способно заменить Северной Корее Китай, так как масштабы торговли несопоставимы. Но даже появление второго устойчивого канала снижает абсолютность зависимости Пхеньяна от одного партнера. Москва получает дополнительного союзника и логистическое направление, Пхеньян: дополнительное пространство для экономического и политического маневра. При этом значение моста будет определяться не сегодняшней церемонией, а тем, что появится вокруг него дальше. Если за автомобильным сообщением последует рост торговли, туризма, приграничной инфраструктуры и новых производственных цепочек, отношения начнут поддерживаться уже не только политической волей Путина и Ким Чен Ына, но и собственными экономическими интересами. Именно тогда их станет значительно труднее быстро вернуть к состоянию, существовавшему до 2022 года. Каждый новый физический канал связи постепенно повышает цену будущего разрыва. Поэтому украинская война может оставить после себя гораздо более широкое геополитическое наследие, чем изменения непосредственно на поле боя. Она уже заставила государства искать новых поставщиков, рынки и маршруты, создавая связи, которых при прежней международной системе могло бы вообще не возникнуть. И в этом смысле мост через Туманную интересен именно своей долговечностью: война однажды закончится, политические обстоятельства изменятся, но построенная благодаря им инфраструктура останется. Иногда наиболее устойчивые последствия международного кризиса оказываются буквально отлиты в бетоне и стали.
-
Визит Уиткоффа и Кушнера сначала в Москву, а затем в Киев легко оценить как очередную дипломатическую неудачу: встречи продолжались часами, стороны называли их «конструктивными» и «значимыми», но никакого видимого сближения позиций не произошло. Однако на нынешней стадии это, вероятно, слишком простой критерий успеха. Главным результатом челночной дипломатии может быть не немедленный компромисс, а уменьшение неопределенности относительно того, где вообще проходят реальные пределы возможной сделки. Американские посредники получили возможность сначала непосредственно услышать, чего сегодня требует Путин, а уже на следующий день проверить эти требования на Зеленском и украинской переговорной группе, пишет Le Monde. Москва продолжает связывать завершение войны с решением территориального вопроса и «коренных причин конфликта», тогда как для Киева уступка остающейся под его контролем части Донбасса остается красной линией. Посредник не может устранить это противоречие одним визитом, но он может понять, какие требования являются абсолютными, какие служат исходной позицией для торга, а какие способны измениться в составе более крупного соглашения. Если американцы действительно пытаются собрать пакет, в котором территориальные вопросы будут связаны с гарантиями безопасности, санкциями, экономическими стимулами и будущими отношениями России с Западом, то реальная работа неизбежно происходит между публичными максимальными позициями сторон. Челночная дипломатия сначала сокращает не расстояние между Москвой и Киевом, а неопределенность относительно величины этого расстояния. Только после этого становится понятно, существует ли вообще пространство, внутри которого можно собирать компромисс. Показательно и присутствие в Киеве представителей Франции, Германии и Великобритании. Европейцы явно стремятся не оказаться перед ситуацией, когда основные параметры будущего соглашения будут определены Вашингтоном, Москвой и Киевом, а Европе останется лишь обеспечить его финансирование и безопасность. Поэтому переговорная конструкция постепенно усложняется: американцам необходимо найти не просто пересечение российских и украинских требований, но и решение, которое смогут поддержать европейцы. Чем больше участников должно гарантировать будущую сделку, тем труднее ее заключить — но тем устойчивее она потенциально может оказаться после заключения. Настоящий тест для миссии Уиткоффа и Кушнера наступит не после нынешних заявлений, а на следующем раунде. Если после Москвы и Киева Вашингтон сможет вернуться уже с предложениями, учитывающими реальные пределы уступок обеих сторон, нынешняя поездка окажется не бесплодной, а диагностической. Если же стороны просто повторят прежние требования, станет очевидно, что проблема значительно глубже дипломатической техники. Мир начинается не тогда, когда посредник убеждает противников хотеть мира, а тогда, когда он точно понимает, существует ли между тем, что один готов отдать, и тем, что другой требует получить, хотя бы минимальная зона пересечения.
-
Происходящее в Польше важно рассматривать шире роста числа нападений на украинцев или очередного обострения спора вокруг Волыни, пишет Politico. За несколько лет меняется сама политическая модель отношений Варшавы с Киевом. Поддержка Украины, которая после 2022 года во многом воспринималась как стратегическая необходимость и одновременно моральное обязательство, постепенно превращается во внутренний предмет торга. Польский вопрос все чаще звучит уже не как «нужно ли помогать Украине?», а как «что Польша должна получить или каких изменений добиться в обмен на продолжение этой помощи?». Для Варшавы в этом нет обязательного геополитического противоречия. Польша может по-прежнему считать Россию основной угрозой собственной безопасности и быть заинтересованной в сохранении сильной Украины между собой и Россией, одновременно требуя от Киева уступок по исторической памяти, социальных вопросам или другим двусторонним конфликтам. Именно поэтому заявления о возможном ограничении помощи не обязательно означают движение Польши в сторону Москвы. Гораздо вероятнее формирование более транзакционной модели отношений: Украина остается стратегически важным партнером, но польская поддержка становится менее безусловной и все чаще сопровождается политическим счетом. В июльском исследовании CBOS впервые противников приема украинских беженцев оказалось больше, чем сторонников: 52% против 42%, тогда как весной 2022 года прием беженцев поддерживали 94%. Одновременно 54% опрошенных считают нынешний объем помощи украинским беженцам чрезмерным. На этом фоне исторические противоречия получают дополнительную электоральную ценность: политик может одновременно говорить о Волыни, социальных расходах и дальнейшей поддержке Киева, связывая прежде раздельные вопросы в один политический пакет. Когда общественная солидарность ослабевает, помощь союзнику становится удобнее превращать из обязательства в рычаг переговоров. Чем больше Варшава использует поддержку Украины для получения уступок от Киева, тем сильнее возникает противоречие между внутриполитической выгодой и собственными интересами безопасности Польши. Показательно, что после предложения Пшемыслава Чарнека остановить европейское финансирование вооружения и восстановления Украины министр обороны Польши Владислав Косиняк-Камыш назвал подобный подход угрозой польской и европейской безопасности. То есть спор проходит уже не только между Польшей и Украиной, он проходит внутри самой Польши вокруг вопроса, где заканчивается допустимый торг с Киевом и начинается ущерб собственным стратегическим интересам Варшавы. Военная помощь, европейская интеграция, историческая политика, положение украинцев и экономические интересы будут все чаще оказываться частями одной переговорной конструкции. Долгая война постепенно превращает даже близких союзников в партнеров по торгу: они продолжают нуждаться друг в друге, но именно поэтому все лучше понимают цену собственной поддержки и начинают выставлять за нее условия.
-
Расследование Politico интересно не столько очередным обнаружением китайского следа в российском вооружении, сколько масштабом проблемы, который за ним просматривается. Если представленные изданием документы действительно отражают прямую поставку десятков тонн материалов китайской государственной компанией структуре, связанной с российским ВПК, то главный вопрос заключается уже не в происхождении компонентов конкретного беспилотника. Для Запада значительно более сложной проблемой становится сама китайская промышленная глубина: огромная производственная среда, к которой Россия сохраняет доступ несмотря на санкции. Современное оружие вообще плохо укладывается в простое разделение товаров на «военные» и «гражданские». Композиты, химические материалы, микроэлектроника, станки, двигатели и множество других элементов могут совершенно легально использоваться в гражданской промышленности, а затем становиться частью военного производства. Запретить экспорт готовой ракеты относительно просто. Намного сложнее определить и перекрыть тысячи промежуточных товаров, из которых эта ракета или беспилотник в конечном счете собираются. Поэтому санкционная война постепенно превращается из борьбы с отдельными предприятиями в борьбу с целыми производственными экосистемами. Российская промышленность может потерять доступ к европейскому или американскому поставщику, но это еще не означает исчезновения самого необходимого продукта с мирового рынка. Если его способен произвести китайский завод, санкции прежде всего увеличивают стоимость, сроки и сложность получения необходимого, но далеко не всегда делают его физически недоступным. Это не означает, что ограничения бесполезны: перестройка цепочек тоже требует денег и времени. Однако между «сделать производство дороже» и «лишить противника возможности производить» существует принципиальная разница, и наличие Китая делает достижение второй цели значительно труднее. Чтобы действительно перекрывать такие цепочки, давление необходимо постепенно переносить с российских покупателей на иностранных поставщиков, включая китайские компании. Но чем крупнее и системнее эти компании, тем выше цена подобной политики уже для отношений с Пекином и глобальной торговли. В результате возникает парадокс: чем глубже российский ВПК интегрируется в китайскую промышленную экосистему, тем дороже Западу становится изолировать Россию, не вступая одновременно в значительно более масштабное экономическое противостояние с Китаем. Поэтому 46 тонн материала, о которых пишет Politico, сами по себе вряд ли являются главным событием этой истории. Гораздо важнее вопрос, существует ли за конкретной поставкой воспроизводимая модель, позволяющая российским предприятиям снова и снова заменять закрытые западные каналы восточными. Если да, то проблема санкционной политики становится структурной. Россию необязательно обеспечивать готовым оружием, чтобы серьезно поддерживать устойчивость ее военной промышленности: иногда достаточно не позволить ей остаться без сырья, компонентов и производственной базы. И пока рядом существует промышленная экономика масштаба Китая, полная технологическая изоляция России остается значительно более сложной задачей, чем составление очередного санкционного списка.
-
Кабмин предлагает разрешить руководству «Нафтогаза» получать премии до 36 окладов в год. Проект постановления Минэкономики предусматривает новую систему вознаграждения председателя и членов правления «Нафтогаза». Выплаты будут состоять из фиксированной и переменной частей. Для председателя правления максимальная квартальная премия составит до трех месячных окладов, годовая — до 24 окладов. В совокупности переменная часть может достигать 36 месячных окладов в год. В правительстве подчеркивают, что такая схема будет временной — до перехода на новую систему вознаграждения руководителей государственных компаний, но не дольше шести месяцев после окончания военного положения. При этом размер предлагаемой премии обращает на себя внимание на фоне дела бывшего главы «Нафтогаза» Андрея Коболева. Именно предельный размер в 36 окладов фигурировал в материалах следствия по делу о его премии. Тогда максимально допустимая выплата составляла 37,48 млн грн. Для государства это выглядит неоднозначно. С одной стороны, система бонусов может использоваться для привязки вознаграждения руководителей госкомпаний к результатам их работы. С другой — 36 окладов в качестве потенциальной премии создают весьма высокий уровень выплат, особенно для компании, которая остается стратегически важной для страны. Особенно чувствительно этот вопрос выглядит накануне сложного отопительного сезона, когда государству приходится одновременно обеспечивать устойчивость энергетической системы, финансировать восстановление инфраструктуры и контролировать расходы государственных предприятий. Вероятность окончательного отказа от системы крупных премий невысока, поскольку Кабмин стремится привязать руководство госкомпаний к новой модели корпоративного управления. Однако именно размер бонусов и критерии их начисления могут стать предметом общественной дискуссии. Ключевым вопросом будет не сама возможность премирования, а прозрачность условий и связь выплат с измеримыми результатами работы «Нафтогаза».
-
«Не обязаны их любить, но хотя бы уважайте»: польский подросток выступил против ксенофобии к украинцам 13-летний житель Польши записал видео в защиту украинцев, столкнувшихся с волной оскорблений в соцсетях. Поводом стала публикация с украинского праздника, где участники танцевали, готовили национальные блюда и приглашали присоединиться поляков и людей других национальностей. Подросток обратил внимание на реакцию пользователей под роликом. По его словам, вместо обычного обсуждения публикация собрала множество ксенофобских комментариев. Он призвал не переносить негативный опыт общения с отдельными людьми на целую национальность: если кто-то столкнулся с неприятной ситуацией с одним украинцем, это не означает, что следует ненавидеть всех украинцев. Также подросток напомнил, что многие украинцы приехали в Польшу из-за войны и предпочли бы находиться дома. «Не говорю, что вы должны их любить, но хотя бы уважайте», — заявил он.
- Older posts