💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент
👉Прислать новость
Subscribers142K −1K 24h
Reach per post (ERR)32.4%46K avg views
Posting29.2/daylast 57 minutes ago
Reactions per 1K views0.0
В Борисполе в результате атаки РФ частично разрушен девятиэтажный жилой дом, а в Бучанском районе произошли пожары на складах, сообщает ГСЧС.
В результате удара по жилому дому пострадали два человека.
Во время тушения склада в Бучанском районе российские военные нанесли повторный удар по расположенному рядом складскому помещению.
Германия призвала страны ЕС ужесточить выдачу туристических виз гражданам России после случаев предполагаемых диверсий, сообщает The Guardian.
Поводом для дискуссии стало задержание гражданина Беларуси с российским паспортом, которого подозревают в попытке атаковать аэропорт Лейпцига с использованием дрона и взрывчатки. В Шенгенскую зону он попал по туристической визе, выданной Италией.
В 2025 году Италия выдала россиянам более 165 тыс. виз, почти в три раза больше, чем в 2021 году.
При этом Эстония, Латвия, Литва, Финляндия, Польша и Чехия практически прекратили выдачу виз гражданам РФ.
Украинские беспилотники уже уступают российским реактивным БПЛА по уровню развития, заявил военный эксперт Иван Ступак.
По его словам, Украине необходимо не только догнать Россию в этом направлении, но и выйти вперёд. При этом Ступак отметил, что создание таких дронов потребует значительных затрат.
«Нам нужно догонять их и опережать. Я понимаю, что это дорого. Могут ли наши западные партнёры обеспечить нас таким количеством реактивных двигателей? Над этим нужно работать», — заявил эксперт.
За месяц число украинцев с временной защитой в Польше сократилось на 8,1 тыс., всё больше людей переезжают в Чехию, сообщает RMF24.
В июле в Польше насчитывалось 953,1 тыс. украинцев с таким статусом. В июне их количество также снизилось, на 6,3 тыс.
Ранее главным направлением переезда из Польши была Германия. Там временной защитой пользуются почти 1,29 млн украинцев.
Сейчас всё больше украинцев выбирают Чехию, временный статус в этой стране имеют около 381 тыс. человек.
Россия нанесла удары по гражданской инфраструктуре под Киевом и в Николаеве. В Святопетровском под Киевом, по данным местных пабликов, под атаку попали рыбные склады компании «Санта-Бремор».
В Николаеве российские дроны несколько раз атаковали торговый центр «Эпицентр», сообщили в ГСЧС. В результате были повреждены торговые залы и возникли пожары.
Пострадали два человека, 17-летняя девушка и 72-летний мужчина.
Ночью по территории Украины были запущены баллистические ракеты, при этом, по данным ВСУ, ни одна из них не была сбита.
Количество выпущенных баллистических ракет украинские военные не уточнили.
Кроме того, ПВО не удалось уничтожить 39 из 167 дальнобойных беспилотников, атаковавших Украину.
Предстоящий визит Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера в Москву, возможно, изначально не стоит оценивать по критерию «прорыв или провал». Bloomberg пишет, что близкие к Кремлю источники оценивают перспективы крайне пессимистично, а Москва пока не демонстрирует готовности отказаться от своих ключевых требований. Но если Вашингтон действительно понимает масштаб разногласий, задача американских посланников может быть значительно прозаичнее: не заключить мир за одну поездку, а измерить реальную дистанцию между условиями, на которых Москва готова остановиться, и условиями, которые Киев способен принять.
Публичные позиции почти всегда шире реального пространства возможной сделки. Москва требует передачи оставшейся под контролем Украины части Донецкой области и, судя по Bloomberg, считает, что военная динамика позволяет ей не торопиться с уступками. Киев, напротив, не видит рациональной причины отдавать без боя территорию, которую российская армия еще не контролирует. Поэтому американцам необходимо понять не столько то, что стороны говорят публично, сколько где заканчиваются их максимальные требования и начинаются минимальные условия, ниже которых продолжение войны действительно кажется им предпочтительнее соглашения.
В этом смысле даже отсутствие результата визита не обязательно будет означать дипломатический провал. Переговоры иногда нужны, прежде всего, для получения информации. Вашингтону необходимо выяснить, является ли требование Москвы по Донбассу абсолютным условием или исходной позицией для торга; существуют ли параметры безопасности и территориального урегулирования, способные изменить позицию Киева; и главное, считает ли хотя бы одна сторона цену продолжения войны уже достаточно высокой для движения навстречу другой. Пока ответы на эти вопросы неизвестны, любой «мирный план» остается скорее набором предложений, чем потенциальной сделкой.
Проблема в том, что нынешние расчеты сторон пока выглядят почти зеркальными. Россия считает, что время и военная динамика способны улучшить ее переговорную позицию, поэтому не видит необходимости снижать цену мира сегодня. Украина рассчитывает пережить нынешний период давления и считает российские требования более тяжелыми, чем дальнейшее сопротивление. Обе стороны могут быть готовы разговаривать и одновременно совершенно рационально не быть готовыми договариваться. Наличие дипломатического канала поэтому еще ничего не говорит о наличии пространства компромисса.
Поэтому главным результатом поездки Уиткоффа и Кушнера может оказаться не документ и даже не новое предложение, а более точная карта этого пространства. В дипломатии существует принципиальная разница между большим расстоянием и отсутствием пересечения вообще. Мир становится практически возможным только тогда, когда диапазон приемлемых условий одной стороны хотя бы немного пересекается с диапазоном другой. Если после Москвы и Киева американцы обнаружат, что такого пересечения пока нет, это будет плохой новостью для перспектив скорого прекращения войны, но одновременно, возможно, самым важным и реалистичным результатом нынешней дипломатической миссии.
Если исходить из версии немецких властей о российской причастности к инциденту в Лейпциге, то наиболее интересный вопрос заключается не в том, готова ли Москва воевать с НАТО. Гораздо вероятнее, что проверяется другое: какое давление альянс готов терпеть, прежде чем дипломатические протесты, санкции и контрразведывательные меры сменятся чем-то существенно более болезненным. В таком прочтении отдельная диверсия является не репетицией большой войны, а способом получить информацию о реальном пороге реакции противника.
По информации The New York Times, для Москвы подобная стратегия (если именно она стоит за этими эпизодами) имеет определенную рациональность. Кремль давно рассматривает поставки вооружений, разведданных и европейскую логистическую инфраструктуру как элементы западного участия в войне на стороне Украины. Но прямой удар российской ракеты по объекту НАТО означал бы совершенно другой уровень риска. Поэтому возникает пространство между бездействием и открытой войной, где можно пытаться увеличивать европейскую цену поддержки Киева, одновременно сохраняя неоднозначность происходящего. Целью тогда становится не победа над НАТО, а поиск максимального давления, которое еще не заставляет НАТО отвечать как участника войны.
И именно здесь у альянса возникает неприятная проблема. Сдерживание определяется не только количеством самолетов, ракет и дивизий, но и уверенностью противника в том, что эта сила действительно будет применена. Если после очередного доказанного эпизода следуют новые санкции, высылка дипломатов или скрытые ответные действия, Москва может интерпретировать это как подтверждение существования достаточно высокого порога для более жесткой реакции. Но и НАТО не может автоматически отвечать военной силой на каждую диверсию: слишком слабая реакция способна поощрять дальнейшее давление, а слишком сильная самой превратить ограниченный конфликт в открытый.
Поэтому каждая такая операция одновременно становится своеобразным обменом информацией. Москва узнает, насколько далеко можно зайти; европейские столицы наблюдают, как далеко готова идти Москва. Проблема в том, что эта система работает только до тех пор, пока последствия остаются контролируемыми. Не взорвавшийся беспилотник позволяет сохранить политическое пространство для сдержанной реакции. Тот же аппарат, уничтоживший пассажирский самолет или приведший к большому количеству погибших, способен мгновенно изменить общественный и политический порог допустимого. Красные линии иногда проводят правительства, но иногда их за правительства проводят последствия событий.
Поэтому настоящий риск для НАТО заключается не обязательно в том, что Путин однажды решит сознательно проверить статью 5. Значительно опаснее ситуация, когда обе стороны месяцами уточняют границы допустимого и постепенно привыкают к тому, что предыдущая ступень не привела к катастрофе. Каждый ограниченный ответ становится для противоположной стороны новой информацией о пределах сдерживания, но эта информация никогда не бывает полной. И чем дольше продолжается взаимное тестирование, тем выше вероятность, что однажды Москва неверно оценит европейский предел терпимости или НАТО неверно оценит предел российского отступления.
Возвращение в Европе дискуссии о замороженных российских активах можно воспринимать как очередное усиление санкционного давления на Москву, но за ним просматривается гораздо более прагматичная проблема. Европе необходимо решить не только судьбу российских денег, но и то, из какого источника финансировать Украину дальше. Чем больше собственных средств приходится направлять Киеву и чем дольше продолжается война, тем привлекательнее выглядят примерно €210 млрд российских активов, уже находящихся под европейским контролем, пишет Reuters. Поэтому спор постепенно смещается из морально-политической плоскости в бюджетную.
Позиция Киева в этой ситуации вполне рациональна. Часть европейских стран предпочитала сохранять российские активы в качестве потенциального козыря на будущих переговорах с Москвой, тогда как Украина предлагает использовать этот ресурс уже сейчас. Фактически речь идет о выборе между двумя видами стоимости одних и тех же денег: для Европы они могут иметь дипломатическую ценность завтра, для Украины гораздо большую финансовую ценность сегодня. Чем острее становится потребность Киева в военном и бюджетном финансировании, тем сложнее объяснять ему необходимость сохранять сотни миллиардов евро ради переговоров, сроки и результат которых неизвестны.
Но есть и еще одна сторона вопроса. Использование российских активов позволяет европейским правительствам хотя бы частично изменить политическую формулу помощи Украине: вместо необходимости снова объяснять своим избирателям новые многомиллиардные расходы появляется возможность заявить, что дальнейшую поддержку фактически оплачивает Россия. Поэтому российские деньги становятся привлекательнее по мере того, как европейские деньги становятся политически дороже. Это не обязательно означает снижение поддержки Киева, скорее речь идет о поиске модели, которая позволила бы эту поддержку продолжать с меньшей нагрузкой на национальные бюджеты.
Однако бесплатного решения здесь нет. Большая часть активов находится в бельгийском Euroclear, поэтому именно Бельгия особенно чувствительна к юридическим претензиям, российским ответным мерам и возможным последствиям для европейской финансовой системы. Отсюда и осторожность Брюсселя: государства ЕС могут коллективно получить политическую выгоду от использования активов, тогда как значительная часть первоначального риска окажется сконцентрирована в одной юрисдикции. Поэтому спор все больше сводится к простому вопросу: если решение принимается всей Европой, готова ли вся Европа коллективно оплачивать последствия этого решения?
В результате замороженные российские активы постепенно превращаются из санкционного инструмента в резерв европейской политики финансирования Украины. И это, возможно, важнее самой дискуссии о конфискации. Пока войну можно финансировать обычными бюджетными решениями, российские активы удобно сохранять как козырь будущих переговоров. Но чем дороже становится продолжение поддержки, тем сильнее соблазн обменять этот будущий дипломатический капитал на сегодняшнюю ликвидность. Поэтому главный вопрос для Европы постепенно меняется: не только сколько еще она готова дать Украине, но и сколько этой помощи она готова продолжать оплачивать собственными деньгами.
Удар по центральному зданию СБУ в Киеве действительно можно назвать эскалацией, но несколько по иной причине, чем это следует из заявления главы МИД Испании. СБУ трудно рассматривать как обычный гражданский объект: служба непосредственно участвует в войне, проводит контрразведывательные, боевые и специальные операции, включая удары глубоко на территории России. По данным The Guardian, российский дрон был направлен непосредственно в кабинет руководителя СБУ Александра Поклада. Поэтому принципиальный вопрос здесь не столько в военном характере цели, сколько в том, что Москва впервые демонстративно переносит удары непосредственно на центральную командную инфраструктуру украинской спецслужбы в самом центре столицы.
Такие эпизоды постепенно меняют внутренние правила войны. До сих пор значительная часть взаимных дальних ударов концентрировалась на аэродромах, энергетике, предприятиях ВПК, складах и других объектах инфраструктуры. Теперь возникает другая логика: если украинская спецслужба организует операции внутри России, Москва считает ее штаб допустимой целью непосредственно в Киеве. После этого Киеву становится значительно проще обосновать зеркальный удар по российскому силовому или командному объекту уже не как расширение войны, а как ответ на созданный Россией прецедент. Зеленский фактически обозначил именно такую возможность, поручив подготовить ощутимый и, где возможно, зеркальный ответ.
Опасность этой конструкции заключается в том, что эскалация далеко не всегда выглядит как применение более мощного оружия. Иногда стороны продолжают использовать примерно те же ракеты и беспилотники, но постепенно расширяют перечень объектов, которые считают допустимыми для поражения. Сегодня это центральный штаб спецслужбы, завтра другое силовое ведомство или командный центр. Каждый новый прецедент снижает политическую цену следующего шага, потому что сторона уже может ссылаться не на собственное решение перейти границу, а на необходимость ответить противнику симметрично.
При этом конкретно в Киеве существует дополнительное ограничение: здание СБУ находится в плотной исторической застройке напротив Софийского собора. В результате удара пострадали люди и окружающие здания, а взрывной волной были повреждены окна одного из объектов комплекса Святой Софии. Поэтому даже при военном характере выбранной цели ее расположение резко увеличивает потенциальную цену ошибки или более мощного удара. Военная рациональность выбора объекта не отменяет риска для гражданских и культурного наследия, особенно когда силовой штаб находится практически внутри исторического центра мегаполиса.
В результате значение сегодняшнего удара может оказаться значительно больше физического ущерба зданию СБУ. Если Украина действительно ответит по сопоставимому российскому объекту, а Москва затем использует этот ответ для следующего расширения своей кампании, стороны получат еще одну самоподдерживающуюся лестницу эскалации. Самая опасная граница в затяжной войне не та, которую одна сторона пересекает впервые, а та, после пересечения которой обе стороны начинают считать новую практику нормальной. И тогда вопрос будет уже не в том, являлся ли штаб СБУ допустимой целью, а в том, какие объекты после этого перестанут считаться исключением.
Визит директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву интересен не столько тем, что ему не удалось убедить российское руководство изменить позицию, сколько причиной этого результата. Судя по материалу The Washington Post, Вашингтон пытался донести достаточно простую мысль: положение России через шесть-двенадцать месяцев станет хуже, поэтому договариваться рациональнее сейчас. Но Кремль, похоже, исходит из прямо противоположного расчета. Главный спор между Москвой и Вашингтоном сегодня идет уже не только о Донбассе и условиях прекращения огня, он идет о том, на чьей стороне находится время.
Поэтому американское предупреждение могло дать эффект, противоположный ожидаемому. Если Путин действительно считает, что российская экономика способна выдержать еще несколько месяцев войны, тогда как украинская ПВО, бюджет и инфраструктура будут испытывать все большее давление, предложение остановиться сейчас выглядит для Москвы не как выход из ухудшающейся ситуации, а как отказ от потенциально более выгодной позиции завтра. Угроза будущими издержками работает только тогда, когда противник согласен с вашей оценкой будущего. Если он считает, что раньше сломается другая сторона, тот же сигнал может быть воспринят как подтверждение необходимости продолжать давление.
Отсюда становится понятнее и логика нынешней российской воздушной кампании, хотя напрямую связывать ее исключительно с визитом Рэтклиффа было бы слишком категорично. WP пишет, что Москва рассчитывает воспользоваться ослаблением украинской ПВО и через удары по энергетике, водоснабжению и другой инфраструктуре увеличить внутреннюю цену продолжения войны для Киева. Это фактически ставка на зиму как на переговорный ресурс: если российской армии трудно быстро добиться решающего результата на земле, можно попытаться изменить политический баланс через давление на украинский тыл. Москве в таком случае необходимо не столько уничтожить Украину военным путем, сколько доказать Киеву, что следующая весна будет для него хуже нынешней осени.
Но зеркальный расчет существует и с другой стороны. Украина рассчитывает пережить очередную зиму, продолжать дальние удары и дождаться момента, когда накопленные экономические, бюджетные и военные издержки заставят уже Москву пересмотреть цену продолжения войны. Вашингтон, судя по посланию Рэтклиффа, исходит примерно из той же логики. Поэтому обе стороны способны одновременно видеть реальные слабости противника и при этом ошибаться в самом важном: какая из этих слабостей первой превратится из неприятной проблемы в ограничение политической свободы действий. В войне на истощение имеет значение не только количество оставшихся ресурсов, но и скорость, с которой они заканчиваются относительно ресурсов противника.
Поэтому дипломатия пока сталкивается с фундаментальным препятствием, которое невозможно устранить еще одним мирным планом. Компромисс становится рациональным тогда, когда ожидаемая цена продолжения войны превышает ожидаемую выгоду от ожидания. Пока Москва считает, что время ухудшает положение Киева, а Киев и Вашингтон рассчитывают, что время ухудшит положение Москвы, сделка для обеих сторон выглядит преждевременной. И в этом заключается главный риск ближайших месяцев: зима становится не просто очередным этапом войны, а экспериментом, в котором каждая сторона пытается доказать правильность собственного представления о будущем. Переговоры станут значительно серьезнее тогда, когда реальность впервые убедительно опровергнет один из этих двух расчетов.
Серия попыток атак на немецкие электроподстанции показывает неприятную особенность современной критической инфраструктуры: ее необязательно разрушать, чтобы заставить государство дорого ее защищать. За несколько дней подозрительные устройства обнаруживали возле энергетических объектов сразу в нескольких землях Германии, а в отдельных случаях самодельные конструкции действительно вызвали короткие замыкания. Масштабного блэкаута не произошло, однако именно поэтому происходящее интересно: сравнительно ограниченное воздействие уже заставляет власти рассматривать безопасность целой энергетической сети как отдельную национальную проблему.
Экономика такой диверсии изначально асимметрична. Потенциальному исполнителю достаточно выбрать одну подстанцию или участок высоковольтной линии и изготовить относительно примитивное устройство. Государство не может ответить столь же локально: после нескольких подобных эпизодов приходится проверять аналогичные объекты, усиливать наблюдение, задействовать полицию, менять процедуры и инвестировать в дополнительную защиту. Атакующий выбирает одну точку на карте: защищающаяся сторона вынуждена смотреть на всю карту сразу.
Причем непосредственный ущерб может оказаться второстепенным. В Бранденбурге резервные линии позволили сохранить стабильное снабжение, а после других эпизодов часть объектов быстро вернулась к работе. Но каждый такой случай раскрывает потенциальную уязвимость и одновременно демонстрирует способ воздействия на нее. Поэтому реальная стоимость атаки определяется уже не ценой поврежденного оборудования, а расходами на предотвращение следующей. Если устройство стоимостью в сотни или тысячи евро заставляет государство потратить миллионы на безопасность целой категории объектов, экономический эффект оказывается значительно шире физического ущерба.
Отсюда следует и предел традиционного подхода к защите. Германия физически не сможет одинаково охранять каждую подстанцию, линию электропередачи, железнодорожный узел, трубопровод или телекоммуникационный объект. Поэтому долгосрочным ответом неизбежно становится не только усиление охраны, но и повышение устойчивости самой системы: резервные маршруты, быстрое обнаружение повреждений, запас оборудования и способность локализовать аварию. Показательно, что глава Siemens Energy Кристиан Брух уже публично говорит о невозможности полностью защитить всю критическую инфраструктуру. Задача постепенно меняется с «не допустить ни одной атаки» на «сделать успешную атаку недостаточно результативной».
Именно здесь проходит настоящая экономическая граница инфраструктурного саботажа. Его эффективность определяется не только тем, сколько электричества удалось отключить, а тем, насколько большую и постоянную цену удалось навязать противнику после одной сравнительно дешевой попытки. Самая устойчивая энергосистема поэтому не та, к которой невозможно приблизиться, а та, где повреждение одного узла почти ничего не меняет для всей сети. Иначе возникает крайне невыгодная модель: потенциальному саботажнику достаточно постоянно искать одну новую слабую точку, тогда как государству приходится постоянно оплачивать защиту всех остальных.
В инфраструктурной войне постепенно появляется более сложная логика, чем простое уничтожение очередного объекта. Иногда эффективнее ударить не по самой инфраструктуре, а по способности противника ее восстанавливать. Причал можно заменить, поврежденное оборудование отремонтировать, трубопровод восстановить. Но если одновременно вывести из строя специализированные суда, оборудование и команды, необходимые для этих работ, время простоя начинает становиться самостоятельным экономическим оружием.
Поэтому описанный Bloomberg удар по судну «Нефрит» интереснее стоимости самого судна. Оно использовалось для ремонта морских причалов Каспийского трубопроводного консорциума: работы на одном объекте практически завершались, после чего судно должно было перейти к замене оборудования на другом. КТК рассчитывал уже в этом месяце вернуть в работу все три причала. Теперь, если повреждение «Нефрита» действительно окажется серьезным, возникает риск задержки этих планов. Экономический эффект удара в таком случае измеряется не стоимостью пораженного судна, а стоимостью каждого дополнительного дня, на который может затянуться восстановление всей системы.
Крупные нефтяные объекты можно защищать, ремонтировать и частично резервировать, но вокруг каждого из них существует значительно менее заметная обслуживающая инфраструктура: специализированные суда, ремонтные мощности, подводное оборудование, инженеры и логистика. Причем таких ресурсов значительно меньше, чем обычной техники, а быстро заменить их зачастую невозможно. Чем сложнее инфраструктурная система, тем сильнее она может зависеть от небольшого количества редких элементов, которые сами становятся потенциальными узкими местами.
КТК является не исключительно российской нефтяной инфраструктурой: через него экспортируется прежде всего казахстанская нефть, а среди участников проекта присутствуют крупные западные энергетические компании. Поэтому увеличение экономического эффекта от подобных атак одновременно повышает вероятность ущерба третьим сторонам. Для Киева возникает сложный баланс: максимально увеличить стоимость восстановления российской инфраструктуры, не превращая экономически привлекательную цель в дипломатически дорогостоящую. В инфраструктурной войне необходимо считать не только дни простоя противника, но и то, кому еще этот простой придется оплачивать.
Тем не менее сама логика удара по «Нефриту» показывает важную эволюцию войны на истощение. Разрушение объекта дает противнику задачу его восстановить; удар по инструменту восстановления способен сделать последствия первоначального разрушения значительно долговечнее. Поэтому настоящим дефицитом становится уже не только сама инфраструктура, а скорость ее возвращения в строй. И если подобный подход станет системным, соревнование постепенно сместится от вопроса «кто способен больше разрушить» к более важному: кто способен быстрее ремонтировать нанесенный ущерб и кто способен эффективнее лишать противника этой возможности.
edited
На первый взгляд история с российским исследовательским судном на Шпицбергене выглядит как еще один эпизод конфискационной политики Запада. Однако в действительности конструкция здесь принципиально иная и именно поэтому она может оказаться значительно важнее стоимости самого «Профессора Молчанова». Норвегия формально не принимает политического решения передать российскую собственность Украине: государственные органы исполняют постановление национального суда по иску «Нафтогаза». Разница кажется юридической формальностью, но с точки зрения Москвы она потенциально меняет характер проблемы.
Как пишет Financial Times, основанием стало арбитражное решение 2023 года, присудившее «Нафтогазу» $4,22 млрд компенсации за потерянные после присоединения Крыма активы. Теперь украинская компания пытается превратить решение на бумаге в реальные взыскания на российскую государственную собственность. При этом ей не обязательно ждать, пока ЕС или G7 договорятся о едином механизме конфискации российских активов. Достаточно находить имущество в конкретной стране, обращаться в местный суд и добиваться признания права на взыскание именно в этой юрисдикции.
Общую конфискацию российских резервов можно оспаривать политически, противопоставлять ей угрозу ответных мер и рассчитывать на разногласия между европейскими государствами. Но значительно сложнее вести одновременно множество отдельных процессов, где каждый раз будут обсуждаться собственник конкретного актива, государственный иммунитет, применимость арбитражного решения и национальное законодательство. Вместо одной политической битвы Москва потенциально получает десятки юридических, причем с разными судами, процедурами и шансами на исход.
Однако превращать норвежский эпизод в доказательство начала массового изъятия российской собственности пока рано. Москва уже намерена оспаривать решение, а обращение взыскания на государственные активы традиционно сталкивается с серьезными ограничениями иммунитета. Кроме того, каждый следующий актив придется искать и юридически связывать с должником отдельно. Поэтому судьба самого судна здесь становится своеобразным тестом: если решение устоит после обжалования и подобные процессы появятся в других странах, тогда можно будет говорить уже не об исключении, а о формировании практики.
Большая конфискация требует большой политической коалиции; судебное взыскание может происходить фрагментарно и почти бюрократически: один кредитор, один актив, один национальный суд. Системное давление необязательно начинается с решения забрать сотни миллиардов долларов одновременно. Иногда оно возникает из множества небольших юридических прецедентов, каждый из которых расширяет пространство для следующего. Поэтому реальное значение истории на Шпицбергене определит не судьба одного российского судна, а то, останется ли этот механизм единичным случаем или станет шаблоном, который Украина сможет воспроизводить в других юрисдикциях.
Главная связь между войнами в Украине и Иране может оказаться гораздо прозаичнее разговоров о формировании противостоящих друг другу глобальных блоков. Современные войны переплетаются прежде всего через дефицит ресурсов. Ракеты-перехватчики, системы ПВО, производственные линии, разведывательные возможности и подготовленные специалисты существуют в ограниченном количестве. Поэтому новый крупный конфликт необязательно должен непосредственно объединиться с предыдущим, чтобы изменить его ход: достаточно, чтобы обе войны начали претендовать на одни и те же ресурсы.
Эту проблему фактически описывает The Guardian. Война с Ираном увеличивает расход американских перехватчиков в тот момент, когда Украина испытывает их хронический дефицит, а Россия наращивает интенсивность ракетных и беспилотных атак. Один и тот же Patriot физически невозможно одновременно использовать на Ближнем Востоке и для защиты Киева. Вашингтон может перераспределять запасы, увеличивать заказы и расширять производство, но промышленность реагирует значительно медленнее, чем появляется новый спрос. Количество военных кризисов способно увеличиться за несколько недель, количество производственных линий нет.
Москве достаточно того, что Соединенным Штатам приходится распределять ограниченные военные ресурсы между несколькими направлениями. Но эта логика работает и в обратную сторону. Украина отправляет на Ближний Восток специалистов с уникальным опытом противодействия беспилотникам, Россия делится с Ираном разведывательными возможностями и давно использует технологии, выросшие из иранских Shahed. В результате между двумя конфликтами постепенно формируется своеобразный рынок дефицита, где ценность оружия, технологий и опыта растет именно потому, что они одновременно нужны на нескольких фронтах.
Политические обязательства можно расширять значительно быстрее промышленной базы, которая должна эти обязательства обеспечивать. Можно одновременно обещать защиту Украине, союзникам на Ближнем Востоке и собственным силам, но в определенный момент эти обещания начинают конкурировать за следующий произведенный перехватчик. Поэтому разговор о запасах ПВО гораздо важнее дипломатической риторики: реальная внешняя политика заканчивается там, где заканчивается склад и начинается очередь на производственной линии. Чем дольше продолжаются оба конфликта, тем заметнее становится эта зависимость.
Поэтому опасное переплетение войн заключается не обязательно в появлении единого фронта от Украины до Персидского залива. Оно начинается гораздо раньше, когда решение о расходовании ракеты в одном регионе меняет количество доступных ракет в другом. В XXI веке геополитическая сила определяется не только тем, сколько союзников государство способно поддерживать, но и тем, насколько быстро его промышленность способна воспроизводить ресурсы этой поддержки. И если интенсивность конфликтов продолжит расти быстрее производственных мощностей, главным стратегическим вопросом для Вашингтона станет уже не то, кого поддерживать, а кому достанется следующий произведенный перехватчик.
Заявление о возможности увеличить интенсивность украинских дальних атак с примерно 300 до 1000 дронов в сутки звучит, прежде всего, как военная угроза, однако в действительности это гораздо больше промышленная задача. Запустить тысячу беспилотников однажды и обеспечить тысячу запусков ежедневно на протяжении месяцев совершенно разные уровни возможностей. Во втором случае войну определяет уже не отдельная технология, а способность промышленности непрерывно производить двигатели, электронику, системы связи и навигации, готовить пусковые позиции и восполнять расход аппаратов быстрее, чем противник адаптирует оборону.
Поэтому описанная Neue Zürcher Zeitung стратегия интересна не столько угрозой буквально «закрыть российское воздушное пространство», сколько предполагаемым масштабом производства, необходимым для ее реализации. Украине необязательно поражать каждый аэропорт или даже прорывать ПВО каждым аппаратом. Если регулярное появление беспилотников вынуждает вводить режим «Ковер», задерживать и перенаправлять рейсы, усиливать защиту аэропортов и распределять средства обнаружения по огромной территории, часть эффекта возникает уже от самого присутствия угрозы. Но для превращения периодических сбоев в системное давление необходим не эффектный рейд, а устойчивый поток.
Украина должна сделать массовыми дальние беспилотники и постоянно совершенствовать маршруты, связь и способы обхода ПВО. Россия, напротив, будет пытаться сделать их перехват и последствия появления дешевле: расширять обнаружение, менять процедуры аэропортов, распределять мобильные средства ПВО и адаптировать гражданскую авиацию к регулярным тревогам. Причем у обороняющейся стороны существует важное преимущество обучения: каждая повторенная украинская тактика постепенно превращает неожиданность в известную задачу. Поэтому простое увеличение количества дронов само по себе еще не гарантирует пропорционального увеличения ущерба.
Цифра в тысячу аппаратов в сутки поэтому одновременно выглядит и сильной стороной, и потенциальной уязвимостью стратегии. Чем больше кампания зависит от массовости, тем больше она зависит от экономики масштаба: стоимости одного аппарата, доступности компонентов, производственных площадей и скорости восполнения потерь. Россия при этом сталкивается с зеркальной проблемой: защищать необходимо территорию несопоставимо большую, чем та, с которой запускаются беспилотники. В такой войне уже недостаточно спрашивать, сколько дронов было сбито: важнее сравнивать стоимость и скорость их производства со стоимостью и скоростью расширения системы защиты.
Промышленная война выигрывается не рекордным залпом, а способностью превратить рекорд в рутину. Если украинское производство будет масштабироваться быстрее российской адаптации, давление на авиацию и тыл действительно может приобрести системный характер. Если Россия быстрее научится удешевлять реакцию на массовые налеты, сегодняшняя новая угроза постепенно станет еще одной привычной задачей ПВО. В конечном счете соревнование идет не между тысячей дронов и российским небом, а между двумя скоростями производства угрозы и производства ответа на нее.
Южанина назвала «нонсенсом» заявление Корецкого о найденных 70 млрд грн в бюджете
Нардеп Нина Южанина раскритиковала заявление премьер-министра Юлии Свириденко о том, что правительство якобы «нашло» 70 млрд грн на оборону.
«Где можно в бюджете “найти” такие деньги? Это что, 70 млрд грн подкопом лежат? Как премьер может делать такие заявления? Это просто нонсенс для заявлений руководителей государства такого уровня», — заявила Южанина.
По её словам, если такие средства действительно были заложены в бюджете, то возникает вопрос об ответственности министра финансов за наличие «лишних денег».
Ранее сообщалось, что Кабмин выделил дополнительные 70 млрд грн на оборону на фоне дефицита оборонного бюджета в $27 млрд и одновременно усилил экономию на невоенных расходах.
«Укрзализныця» потратит 1 млрд грн на 10 пассажирских вагонов — в компании объясняют это дефицитом подвижного состава.
«Укрзализныця» заключила с Крюковским вагоностроительным заводом контракт на 10 пассажирских вагонов нового поколения. Стоимость одного вагона составит около 100 млн грн, а завершить поставку планируют до конца 2029 года.
Для сравнения: еще в июле компания заказала у того же производителя 92 вагона по 50 млн грн за единицу — 83 купейных и 9 безбарьерных. Таким образом, новые вагоны стоят примерно вдвое дороже.
В «Укрзализныце» объясняют более высокую стоимость расширенной комплектацией: увеличенным сроком службы, большими межремонтными интервалами, мощными аккумуляторами и электрическим отоплением. Часть вагонов также планируется использовать для перевозки людей с инвалидностью, ветеранов, льготных категорий пассажиров и официальных делегаций, а также для коммерческой аренды.
При этом сама компания указывает на серьезный дефицит пассажирского подвижного состава. В 2019–2024 годах из обращения выбыл 1087 вагонов: 28 были уничтожены, 265 остались на оккупированных территориях, а 794 достигли предельного срока эксплуатации.
Возникает вопрос об эффективности такой закупки. Если главная проблема заключается именно в количестве доступных вагонов и дефиците билетов, то приобретение всего десяти значительно более дорогих единиц не способно существенно изменить ситуацию. Тем более что параллельно компания закупает обычные купейные вагоны примерно вдвое дешевле.
При этом сама по себе высокая цена еще не означает неэффективность расходов: окончательная оценка должна учитывать комплектацию, стоимость жизненного цикла, обслуживание и фактическую загрузку вагонов.
Если дефицит пассажирского подвижного состава сохранится, приоритетом для «Укрзализныци» станет быстрое наращивание количества вагонов, а не только закупка дорогих специализированных моделей. Правительству и руководству компании стоит публично обосновать экономический эффект именно от этих десяти вагонов и показать, почему аналогичные средства нельзя направить на приобретение большего количества стандартного подвижного состава.
Уиткофф и Кушнер летят в Москву на переговоры с Путиным — Axios
Спецпосланник президента США Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, по данным Axios, сегодня направляются в Москву. Ожидается, что уже завтра они встретятся в Кремле с Владимиром Путиным для переговоров по Украине.
После визита в Россию американские представители планируют отправиться в Киев. Как утверждает Axios, в воскресенье они должны встретиться с Владимиром Зеленским.
Украинские и американские чиновники сообщили изданию, что возможную поездку в Киев стороны обсуждали на протяжении нескольких месяцев. В последние дни визит неоднократно находился под угрозой срыва по различным причинам, однако в итоге стороны согласовали проведение встреч в эти выходные.
БПЛА атаковал здание СБУ в центре Киева, возник пожар — СМИ
В центре Киева беспилотник атаковал здание СБУ на улице Владимирской, недалеко от станции метро «Золотые ворота». После взрыва около 15:30 возник пожар.
Владимир Зеленский заявил, что российский дрон попал в центральное здание спецслужбы.
«К сожалению, было попадание российского дрона в центральное здание СБУ на Владимирской в Киеве напротив Софийского собора. Все экстренные службы на месте», — отметил Зеленский.
По его словам, он поручил главе СБУ Александру Покладу подготовить «адекватный, ощутимый и, по возможности, зеркальный» ответ России.
«Наши военные поддержат этот ответ», — заявил президент Украины.