Курт Волкер заявил, что война всё сильнее давит на российскую экономику и повседневную жизнь россиян. Экс-спецпредставитель Госдепа США по Украине согласился с оценкой FOX о серьёзных проблемах России и назвал главным вызовом для Кремля финансовое положение. «Главная проблема для Кремля — финансы. Денег им не хватает. Они начинают расходовать золотые резервы, уже практически исчерпали Фонд национального благосостояния. Кремль действительно скребёт по сусекам в плане финансов для ведения войны», — заявил Волкер. По его словам, последствия войны также ощущают обычные россияне из-за ударов по нефтеперерабатывающей инфраструктуре и возникших проблем с топливом. «Они устраивают взрывы на этих предприятиях и нефтеперерабатывающих заводах, и это видят все жители России. Поэтому обычные россияне теперь понимают, что это уже не какая-то “стерильная операция”, которая происходит где-то далеко. Война непосредственно влияет и на них», — отметил Волкер.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-
В сентябре Германия передаст Украине дополнительные ракеты для систем ПВО IRIS-T, сообщает n-tv. Источники издания в правительстве ФРГ также сообщили, что Киеву планируют передать несколько тысяч ударных беспилотников. Решение принято на фоне инцидента в аэропорту Лейпциг/Галле, где 4 августа рядом с украинским грузовым самолётом обнаружили начинённый взрывчаткой дрон. 1 сентября Германия официально возложила ответственность за произошедшее на Россию. В РФ эти обвинения отвергают. Кроме того, Берлин намерен расширить сотрудничество с Киевом по линии спецслужб.
-
В Киеве сотрудники ТЦК остановили автомобиль и пытались силой увезти водителя, сообщают очевидцы. По их словам, военкомы в присутствии полицейских остановили Porsche на улице Петра Радзиня на Дарнице, после чего вытащили мужчину из машины. Затем сотрудники ТЦК, как утверждается, пытались заломить ему руки и увезти с места происшествия. Чем в итоге закончился инцидент, пока неизвестно.
-


После атаки часть Одессы обесточена на сутки, в городе временно не работает электротранспорт. Об этом сообщили в ДТЭК и пресс-службе горсовета. В мэрии заявили, что из-за недостатка мощностей электротранспорт временно прекращает работу, трамваи и троллейбусы не курсируют. По данным ДТЭК, аварийно обесточена часть жителей Одесского района области, в частности Приморского, Хаджибейского и Пересыпского районов Одессы. 2 сентября с 08:00 до 20:00 для безопасности проведения работ возможны кратковременные перебои с электроснабжением в части Измаильского района области. Также из-за перебоев с водоснабжением для жителей Пересыпского района с 09:00 организована доставка технической воды. Ранее в ГВА сообщили, что в Одессе из-за массированной атаки повреждены 24-этажный жилой дом, офисные здания и учебные заведения. Ранены восемь человек.
-

СБУ заявила, что ФСБ готовила теракт против одного из лидеров российского оппозиционного национального движения, прибывшего в Украину ко Дню Независимости. По данным ведомства, теракт удалось предотвратить совместно с представителями ГУР. Сейчас проводятся оперативно-следственные мероприятия. Источники «РБК-Украина» утверждают, что целью покушения был заместитель командира «РДК» по боевой работе Степан Каплунов. Тем временем очевидцы опубликовали в Сети видео ночной перестрелки на улицах Киева и конфликта с военнослужащими.
-
Минобороны РФ заявило об ударе по логистическому центру «Чайки» компании «Альфа Девелопмент групп» в Киевской области. По утверждению российского ведомства, на территории складов хранились комплектующие для беспилотников. Кроме того, Минобороны РФ сообщило об ударах по четырём объектам энергетики в Одессе и области, которые обеспечивали работу портовой инфраструктуры. В порту Одессы, как утверждается, были поражены предприятие по производству безэкипажных катеров, а также резервуары и складские помещения.
-
Переговорный процесс по украинскому направлению в целом находится в замороженном состоянии, заявил президент России Владимир Путин. Другие заявления российского лидера: — ВС РФ получили указание наносить массированные удары по энергетической инфраструктуре Украины; — Россия не возражает против участия тех, кто способен внести позитивный вклад в переговоры по Украине. Поэтому Кушнер и Уиткофф остаются желанными гостями; — О визите главы ЦРУ в Москву: контакты между спецслужбами России и США продолжаются всегда, в том числе они сохранялись даже в самые тяжёлые периоды холодной войны; — Россия в целом справляется с вызовами, связанными с развитием беспилотников; — «Не сомневаюсь, что враг будет сыпаться»; — Боевые действия всегда сопровождаются потерями, трагедиями и появлением новых вызовов; — Святогорск в Донецкой области перешёл под контроль России.
-

Россия ночью нанесла по Одессе массированный удар, для атаки использовались КАБы, баллистические ракеты, «Бандероли» и другие беспилотники, сообщают местные паблики. В результате удара повреждены жилые дома и автозаправочная станция. В некоторых районах Одессы возникли перебои с электро- и водоснабжением. Также сообщается о большом количестве пострадавших.
-
Россия стремится завершить войну и установить длительный и устойчивый мир, заявил президент РФ Владимир Путин. По его словам, Москва готова к переговорному процессу «со всеми, кто хочет это делать». При этом Путин отметил, что любые военные объекты на территории Украины, включая британские, Россия считает «законной целью». На вопрос журналиста о том, возможны ли удары по военным объектам на территории Великобритании, российский президент ответил, что это «секрет, военная тайна».
-
В энергетической войне количество уничтоженных мощностей само по себе мало говорит о конечном экономическом результате. Можно сократить производство противника, но одновременно настолько уменьшить предложение на мировом рынке, что оставшийся товар начнет стоить дороже. Поэтому потеря Россией части объемов нефтепродуктов и потеря ею такой же доли экспортных доходов далеко не одно и то же. Чем напряженнее мировой рынок, тем сильнее эта разница. Такую ситуацию сейчас описывает Bloomberg. После новых атак на нефтеперерабатывающие мощности фьючерсы на дизель ICE выросли на 4,2%, достигнув максимума более чем за четыре месяца, а премия дизеля к Brent остается на исключительно высоком уровне. Проблема усиливается тем, что украинские удары по российским НПЗ совпали с перебоями вокруг Ормузского пролива: по оценке агентства, затронутые этими двумя конфликтами регионы обеспечивают около трети мирового производства дизельного топлива. То есть российские потери происходят не на перенасыщенном рынке, где выпадающие объемы легко заменить, а в момент, когда предложение уже ограничено по другим причинам. Для России здесь возникает парадоксальная экономика. Поврежденный НПЗ означает простой оборудования, расходы на ремонт, потерянную переработку и потенциальное сокращение экспорта, а это вполне реальный ущерб. Но если одновременно каждый оставшийся на рынке баррель дизеля становится дороже, ценовой эффект способен компенсировать часть потерь от сокращения физических объемов. Экспортеру важно не только сколько тонн он продал, но и произведение объема на цену. Поэтому для оценки эффективности ударов недостаточно подсчитывать остановленные установки и выпавшие мощности: необходимо смотреть, насколько в итоге сокращаются российские экспортные доходы после изменения мировых цен. Более того, часть возникших издержек начинает распределяться далеко за пределами России. Дорогой дизель оплачивают европейские перевозчики, фермеры, промышленность, судоходство и в конечном счете потребители через стоимость товаров. Это не означает, что удары по российским НПЗ экономически бессмысленны: продолжительные остановки способны создавать дефицит топлива внутри самой России, увеличивать ремонтные расходы и ограничивать экспорт. Но глобальный нефтяной рынок превращает двусторонний экономический удар в многостороннее перераспределение потерь. Чем сильнее сокращение предложения, тем больше часть первоначального ущерба распространяется через мировую цену на страны, которые непосредственно к атаке отношения не имеют. В этом и заключается неприятная особенность энергетической войны против крупного экспортера. Физически уничтожить его мощности значительно проще, чем гарантировать такое же сокращение его доходов. Если выпадающие российские объемы быстро заменят другие производители, Москва действительно потеряет и производство, и рынок. Если заменить их некому, сокращение предложения само начинает поднимать цену оставшегося продукта, причем платить ее приходится уже всей мировой экономике. Поэтому настоящий результат этой кампании будет измеряться не количеством поврежденных российских НПЗ. Гораздо важнее другое, а именно кто в конечном счете понес большую часть стоимости этих повреждений: российский производитель или мировой потребитель.
-
Современная диверсия становится особенно эффективной не тогда, когда используемое оружие дорого и технологически совершенно, а когда стоимость угрозы несопоставима со стоимостью защиты от нее. Если для создания риска достаточно дрона за несколько сотен евро, нескольких исполнителей и спрятанного ретранслятора, государству все равно приходится отвечать системой безопасности стоимостью в миллионы. Эта экономическая асимметрия, а не только предполагаемый российский след, делает историю в аэропорту Лейпцига значительно важнее одного неудавшегося нападения. Материал Die Zeit показывает предполагаемую механику операции. Следователи обнаружили тайник, где могли временно храниться взрывчатка и компоненты беспилотника, а неподалеку от аэропорта закрепленную на дереве антенную систему с радиусом действия более десяти километров, которая, предположительно, ретранслировала видеосигнал дрона. Сам аппарат был профессионально собран, но его компоненты, по оценке следствия, могли стоить всего несколько сотен евро, а крепление для взрывчатки, вероятно, изготовили на 3D-принтере. Немецкие следователи считают подготовку профессиональной и связывают ее с Россией, тогда как непосредственное исполнение могли поручить низкоуровневым агентам; расследование продолжается. Получается принципиально новая комбинация: профессиональная организация больше не требует профессионально дорогого инструмента. Именно здесь возникает крайне неприятная для Германии математика. Чтобы попытаться атаковать один самолет, предполагаемым исполнителям было достаточно найти одну уязвимость конкретного аэропорта. После обнаружения такой схемы немецким властям приходится думать уже не об одном самолете и даже не только о Лейпциге: аналогичный сценарий теоретически необходимо учитывать при защите других аэропортов, военных перевозок, складов, железнодорожных узлов и объектов инфраструктуры. Атакующий выбирает одну точку, защитник вынужден закрывать тысячи потенциальных точек. Поэтому даже сорванная операция способна создавать экономический эффект через дополнительные системы обнаружения дронов, охрану периметров, контрразведку и постоянное усложнение режима безопасности. Если исходить из немецкой версии о российском следе, для Москвы подобная модель была бы рациональна именно своей асимметричностью. Задача необязательно должна заключаться в нанесении огромного прямого ущерба. Достаточно заставить противника постоянно расходовать значительно больше ресурсов, чем стоит создание очередной угрозы. При этом использование коммерческих компонентов и низкоуровневых исполнителей дополнительно усложняет атрибуцию и позволяет удерживать происходящее в серой зоне. Показательно, что Германия, несмотря на собственную оценку российской ответственности, отказалась от консультаций НАТО по статье 4 и выбрала ограниченные дипломатические меры. То есть Берлин одновременно вынужден увеличивать стоимость внутренней защиты и следить за тем, чтобы стоимость внешнего ответа не привела к неконтролируемой эскалации. В этом и заключается более широкий смысл Лейпцига. В традиционной войне экономику определяет стоимость уничтоженного объекта. В гибридной значительно важнее стоимость страха перед следующим объектом. Дрон может не уничтожить самолет, диверсант может быть пойман, а операция закончиться неудачей, но если после этого государство вынуждено защищать сотни объектов от повторения сценария, часть стратегического эффекта уже достигнута. Именно поэтому дешевые дроны, коммерческая электроника и дистанционно управляемые исполнители настолько меняют экономику безопасности: атакующему достаточно доказать, что уязвимость существует один раз; защитнику после этого приходится исходить из того, что она существует везде.
-
В больших программах финансирования размер помощи является только половиной вопроса. Вторая половина вопроса, когда именно деньги становятся доступными. Украина сейчас столкнулась именно с этой проблемой: Евросоюз уже согласовал €90 млрд на 2026–2027 годы, однако Киеву требуется больше ресурсов раньше предусмотренного графика. Поэтому речь пока идет не об увеличении европейской помощи, а о попытке изменить ее календарь: взять часть денег следующего года и потратить их уже сейчас. По данным Reuters, министр обороны Украины Евгений Хмара попросил европейских коллег ускорить часть €45 млрд, запланированных на 2027 год. Министр обороны Ирландии Хелен МакЭнти заявила, что «значительное число» государств поддержало эту просьбу, поскольку украинская сторона обозначила существующий финансовый разрыв. Но никаких решений на встрече принято не было: она носила неформальный характер, а перенос выплат должен быть согласован правительствами стран ЕС и Еврокомиссией. Причем сама Еврокомиссия пока придерживается утвержденной конструкции (€45 млрд в нынешнем году и €45 млрд в следующем) и напоминает, что выплаты привязаны к выполнению Украиной реформ. То есть политическая готовность помочь быстрее уже появляется, но дополнительных денег от этого автоматически не становится. Для Киева такая просьба вполне рациональна. Во время войны миллиард евро сегодня обладает большей военной ценностью, чем тот же миллиард через год: сегодняшние деньги можно превратить в боеприпасы, ПВО, беспилотники, ремонт инфраструктуры и содержание армии именно тогда, когда они необходимы. Тем более проблема уже измеряется десятками миллиардов: украинское правительство сегодня оценило дефицит финансирования оборонных потребностей примерно в $27 млрд. Но финансовая арифметика остается неизменной: каждый миллиард, перенесенный из 2027-го в 2026-й, одновременно уменьшает уже согласованный ресурс следующего года. Поэтому ускорение платежей способно закрыть нынешний разрыв, но не устраняет его причину. Если интенсивность войны к следующему году существенно снизится, перенос средств окажется рациональным использованием денег в момент их максимальной полезности. Если же расходы сохранятся, ЕС столкнется с той же проблемой снова, только часть предусмотренного на тот момент финансового резерва уже будет использована. Не случайно несколько европейских государств параллельно возвращаются к идее задействовать более €200 млрд замороженных российских активов: дискуссия постепенно смещается от вопроса скорости выплат к поиску дополнительных источников финансирования. В этом смысле нынешняя история говорит о состоянии украинских финансов значительно больше, чем очередное заявление о европейской солидарности. ЕС может изменить календарь денег, но календарь не создает новые деньги. Front-loading позволяет купить время, а в войне время иногда действительно дороже капитала, однако за это приходится расплачиваться уменьшением будущего финансового пространства. Поэтому настоящий вопрос возникнет не тогда, когда Европа решит, можно ли отдать часть €45 млрд раньше. Он появится позже: если деньги 2027 года понадобились уже в 2026-м, то чем придется финансировать 2027-й, когда он действительно наступит?
-
У обороны есть фундаментальная проблема: она почти всегда строится против угрозы, которую противник уже однажды продемонстрировал. Украина входит в новую зиму значительно лучше подготовленной к энергетической войне образца 2022–2025 годов: укрепляет трансформаторы и подстанции, накапливает газ, создает резервную генерацию, развивает распределенную энергетику. Но Россия одновременно меняет саму модель нападения. В результате Киев может успешно укреплять энергосистему против вчерашней войны в тот момент, когда Москва уже пытается создать оружие и тактику для следующей. Это противоречие проходит через материал The Economist. Издание пишет, что беспрецедентная программа защиты украинской энергетики идет с опережением графика, а примерно половина предусмотренных работ уже выполнена. В Киеве, например, около двух десятков трансформаторов класса 110 кВ получили бетонную и сетчатую защиту, способную выдерживать практически все, кроме прямого ракетного попадания. Но одновременно Россия, по оценкам источников издания, производит около сотни баллистических ракет ежемесячно, тогда как Украина испытывает дефицит перехватчиков. Еще одной проблемой стали реактивные беспилотники: источник в украинской ПВО утверждает, что во время последних атак удалось сбить лишь около 30% таких аппаратов. Получается парадокс: защищенность отдельных объектов растет, но одновременно растет способность России обходить именно ту защиту, которую Украина успела построить. В этом заключается вполне рациональная логика технологической гонки. Нет необходимости бесконечно пытаться пробивать одну и ту же оборону одним и тем же оружием. Если обычные Shahed научились относительно дешево перехватывать мобильные группы и дроны-перехватчики, имеет смысл увеличить скорость аппарата. Если трансформаторы закрывают бетоном, то искать крупные объекты, которые невозможно физически спрятать. Если дефицитным ресурсом становятся противоракеты Patriot, то увеличивать количество баллистических целей и заставлять Украину выбирать, какие объекты прикрывать. Преимущество атакующего заключается не в том, что у него существует универсальное оружие, а в возможности постоянно менять задачу, которую должна решать оборона. Но эта логика работает и в обратную сторону. Украина уже несколько раз показывала способность адаптироваться к российским воздушным кампаниям: после разрушения крупных объектов появляется распределенная генерация, после ударов по трансформаторам бетонные укрытия, после массового появления Shahed мобильные группы и дешевые перехватчики. Поэтому предстоящая зима будет проверкой не только российской способности разрушать энергетику, но и скорости двух циклов адаптации. Москва должна достаточно быстро масштабировать новые средства поражения, пока Киев не нашел против них дешевый ответ; Украина: достаточно быстро найти этот ответ, пока новые угрозы еще остаются эффективными. В такой войне технологическое преимущество почти всегда временно. Именно поэтому главная угроза для Украины заключается не в конкретной ракете, дроне или даже количестве защищенных подстанций. Опаснее ситуация, когда скорость изменения российской угрозы начинает устойчиво превышать скорость украинской адаптации. Можно укрепить тысячи объектов, накопить миллиарды кубометров газа и создать резервные мощности, но война заставляет постоянно отвечать уже на следующий вопрос. И наоборот, Россия может создать эффективный реактивный дрон, но потерять его преимущество через несколько месяцев после появления нового дешевого перехватчика. В конечном счете предстоящая зима будет соревнованием не столько ракет с бетоном, сколько двух систем обучения. И преимущество получит не тот, кто лучше подготовился к прошлой атаке, а тот, кто быстрее поймет, какой будет следующая.
-
В международной политике значение атаки определяется не только масштабом нанесенного ущерба, но и тем, как государство решает ее квалифицировать. Германия теперь официально утверждает, что попытка атаки в аэропорту Лейпцига была организована по поручению российских государственных структур. Однако следующий шаг Берлина не менее важен, чем само обвинение: Германия признает, что против нее было совершено враждебное действие иностранного государства, но сознательно оставляет ответ ниже порога прямого военного противостояния. Эта дистанция между признанием атаки и признанием войны сегодня становится одной из важнейших частей европейской политики сдерживания. Немецкая сторона утверждает, что вывод о российской ответственности основан на совокупности полицейского расследования, характера операции и разведывательных данных, пишет Bild. Россия обвинения отвергает, называя их провокацией. Сам инцидент при этом действительно серьезен: дрон со взрывчаткой обнаружили возле украинского грузового самолета в Leipzig/Halle, то есть крупном гражданском и одновременно важном логистическом узле, используемом в том числе для поддержки Украины. Если немецкая атрибуция верна, Берлин фактически говорит уже не о наблюдении, кибератаке или информационной операции, а о попытке физического воздействия на объект внутри Германии. Но ответ показывает, насколько осторожно Берлин проводит следующую границу. Германия закрывает российское генконсульство в Бонне, прекращает соглашение с Российским домом в Берлине, намерена добиваться дополнительных санкций и усиливать давление на российский «теневой флот». ЕС и другие европейские государства выражают солидарность, однако речь пока идет именно о дипломатических, экономических и контрразведывательных мерах. Получается довольно необычная конструкция: государство утверждает, что другое государство организовало атаку на его территории, но политически заинтересовано в том, чтобы эта атака продолжала называться “гибридной”, поскольку такое определение оставляет пространство для ответа без перехода к военной логике. Это пространство, если исходить из версии Берлина, могло бы представлять наибольший стратегический интерес. Поддержка Украины все глубже встроена в европейскую инфраструктуру, однако Москва и европейские столицы по-разному определяют границы допустимого воздействия на нее. Для Германии украинский самолет в немецком аэропорту находится под защитой германского суверенитета независимо от того, какие грузы он перевозил ранее. Для России западная логистика является одним из факторов, позволяющих Украине продолжать войну. Чем сильнее эти две картины накладываются друг на друга, тем больше потенциальных точек соприкосновения возникает далеко за пределами украинского фронта. Именно поэтому Берлину необходимо одновременно показать способность наказать предполагаемого противника и не создать прецедент, при котором каждый следующий подобный эпизод автоматически требует военной эскалации. В этом и заключается парадокс гибридного конфликта: обеим сторонам может быть выгодно сохранять пространство между миром и войной, но каждая новая атака делает его немного уже. Сдерживание сегодня заключается уже не только в способности нанести ответный ущерб, но и в способности выбрать такой ответ, после которого противник поймет цену своих действий, не решив при этом, что началась следующая стадия конфликта. Германия сейчас пытается сделать именно это: признать российскую атаку, наказать Россию и одновременно не признать себя воюющей с ней стороной. Но чем больше подобных эпизодов будет накапливаться, тем труднее станет поддерживать эту конструкцию: однажды главным вопросом окажется уже не то, кто организовал очередную «гибридную операцию», а сколько таких операций может произойти до того, как слово «гибридная» перестанет политически отделять их от обычной войны.
-
У политики давления есть внутренний парадокс: отсутствие быстрого результата может стать аргументом не для смены стратегии, а для ее дальнейшего усиления. Именно в такой точке, похоже, находится европейская санкционная политика. После нескольких лет ограничений Россия не изменила принципиальный курс, война, по словам Каи Каллас, «не приближается к концу», однако вывод Брюсселя заключается не в необходимости пересмотреть инструмент, а в необходимости применить его еще интенсивнее. Логика ЕС строится на предположении, что эффект санкций является накопительным и однажды количество экономических издержек должно перейти в политическое качество. По данным The Guardian, после встречи министров обороны ЕС Каллас заявила о подготовке «самых масштабных» санкций против России, одновременно пообещав увеличение поддержки Украины и европейских оборонных расходов. При этом Reuters ранее сообщал, что масштаб будущих мер должен выражаться прежде всего в крупнейшем расширении санкционных списков: примерно на 1 600 физических и юридических лиц, значительная часть которых связана с российским ВПК. Крупного нового блока секторальных ограничений к этому расширению пока не ожидается. Это важная деталь: после множества предыдущих пакетов пространство для принципиально новых ограничений становится уже, поэтому давление все больше смещается от крупных запретов к поиску посредников, цепочек обхода и отдельных элементов российской военной экономики. Это одновременно плохая и хорошая новость. Плохая заключается в том, что рассчитывать на естественное исчерпание санкционной политики не приходится: Брюссель готов поддерживать ее даже без быстрого политического результата, превращая ограничения в постоянный источник дополнительных расходов для российской экономики. Хорошая в том, что каждый следующий шаг ЕС сталкивается с уже адаптировавшейся системой, где значительная часть торговли перенаправлена, появились новые посредники, платежные и логистические маршруты, а импорт критических компонентов постоянно перестраивается. Поэтому настоящая экономическая борьба идет уже не между «санкциями» и «отсутствием санкций», а между скоростью появления новых ограничений и скоростью российской адаптации к ним. Но именно здесь находится слабое место европейской стратегии. Экономические издержки сами по себе еще не равны политической уступке. Чтобы санкционное давление достигло стратегической цели, существует некоторый условный порог, после которого цена продолжения прежнего курса должна стать для Москвы выше цены его изменения. Проблема заключается в том, что никто не знает, где находится этот порог и существует ли он вообще в достижимом диапазоне. Более того, чем дольше продолжается давление, тем сильнее экономика перестраивается именно под жизнь в условиях ограничений, а значит, одновременно с накоплением ущерба происходит накопление опыта его обхода и компенсации. Поэтому нынешнее решение ЕС интересно не столько количеством новых фамилий и компаний в санкционных списках, сколько ставкой, которая за ним стоит. Европа фактически предполагает, что время работает на накопление российских издержек; Москва, что время работает на ее адаптацию к этим издержкам. Обе стратегии могут некоторое время подтверждаться одновременно: санкции способны становиться болезненнее в отдельных секторах, а Россия продолжать войну и находить новые способы поддерживать экономическую устойчивость. И тогда исход этого экономического противостояния будет определяться не тем, кто нанесет самый громкий санкционный удар, а тем, что произойдет быстрее: давление достигнет политически критического уровня или российская экономика научится воспринимать очередной пакет как еще одну постоянную стоимость продолжения конфликта.
-
Главное изменение современной войны происходит не тогда, когда появляется принципиально новое оружие, а когда уже существующая военная возможность резко дешевеет. Стратегический удар на сотни и тысячи километров десятилетиями был привилегией государств, способных содержать дальнюю авиацию и производить дорогостоящие ракеты. Теперь эту границу постепенно размывают беспилотники. Дальний удар перестает быть исключительно дорогим и дефицитным ресурсом и именно это, возможно, важнее любой отдельной характеристики нового украинского дрона. Материал The Wall Street Journal хорошо показывает масштаб этой трансформации. По данным Rochan Consulting, которые приводит издание, в 2023 году украинские беспилотники и ракеты поразили российскую критическую инфраструктуру всего четыре раза, в 2025-м около 178, а за год к 23 августа количество таких поражений выросло примерно до 285. Одновременно совершенствуется само оружие: дальность отдельных аппаратов Culver Aerospace достигает примерно 1500 миль, производитель рассчитывает ее удвоить, а навигация уже не ограничивается GPS: используются защищенные антенны, альтернативные спутниковые сигналы и сопоставление местности с загруженными картами. К концу года компания обещает перейти к турбореактивным двигателям и околозвуковой скорости. По сути, функциональная граница между дальнобойным БПЛА и крылатой ракетой становится все менее очевидной. WSJ со ссылкой на IIR Energy пишет, что сейчас простаивает почти половина российских нефтеперерабатывающих мощностей, в значительной степени из-за украинских атак; Reuters отдельно сообщал, что к концу августа производство бензина сократилось примерно до 70% внутреннего спроса. Но здесь важно не впадать в противоположную крайность: остановленная мощность не то же самое, что уничтоженная, предприятия ремонтируются, производство перераспределяется, а Россия остается значительно более крупной индустриальной державой и, как отмечает сама WSJ, продолжает превосходить Украину по общему объему производства вооружений. Поэтому вопрос не в том, способны ли одни дроны обрушить российскую экономику, а в том, какую дополнительную цену они способны заставить ее платить постоянно. Крылатая ракета, по оценке опрошенного WSJ производителя вооружений, может стоить в пять-шесть раз дороже беспилотника, хотя последний несет значительно меньшую боевую часть и не способен решать некоторые задачи тяжелого высокоточного оружия. Однако именно дешевизна позволяет превращать отдельные удары в поток. Атакующему уже необязательно гарантированно уничтожать каждый объект, достаточно заставить противника защищать сотни нефтеперерабатывающих заводов, аэродромов, складов и промышленных предприятий одновременно. Россия отвечает усилением ПВО и РЭБ; Украина: автономной навигацией, новыми маршрутами, увеличением скорости и масштабированием производства. Так возникает бесконечный цикл, где каждое средство защиты становится причиной появления следующего поколения оружия. Нефтепереработку можно ремонтировать, средства ПВО перебрасывать, а маршруты беспилотников менять. Гораздо фундаментальнее исчезновение экономического барьера, который раньше отделял тактическое оружие от стратегического. Если аппарат, собранный из относительно доступных компонентов, получает дальность в тысячи километров, автономную навигацию и постепенно приближается к ракетным скоростям, глубина территории сама по себе перестает гарантировать безопасность. И тогда преимущество получает уже не обязательно тот, у кого самая дорогая ракета, а тот, кто способен быстрее и дешевле производить следующий цикл «удар, защита, адаптация» в количестве, которое противник экономически не сможет игнорировать.
-
У санкционной политики есть естественный предел: чем сложнее становится изолировать непосредственного противника, тем сильнее возникает соблазн изолировать тех, кто отказывается участвовать в его изоляции. В этот момент экономическое давление перестает быть двусторонним конфликтом и превращается в попытку установить правила поведения для третьих стран. В случае России Вашингтон постепенно приближается именно к этой границе: следующей целью санкций становится уже не столько Москва, сколько государства, продолжающие покупать российские энергоресурсы. На этом фоне особенно показательной выглядит судьба законопроекта Линдси Грэма, о которой пишет Politico. Еще 7 августа Сенат поддержал его подавляющим большинством (86 голосами против 11), однако в Палате представителей инициатива столкнулась с сопротивлением и пока даже не получила даты голосования. Причина важна: закон предусматривает не только новые ограничения против российских чиновников, банков и связанных с Москвой структур, но и дает президенту возможность вводить пошлины до 100% против крупнейших покупателей российских нефти и газа. То есть, дальнейшее усиление давления на Россию предполагает потенциальный экономический конфликт уже с Китаем, Индией и другими крупными торговыми партнерами США. Россия за годы санкций перенаправила значительную часть энергетических потоков, поэтому следующий уровень давления требует воздействовать уже на покупателей. Но Китай или Индия могут совершенно не разделять российскую позицию по Украине и одновременно не принимать принцип, согласно которому Вашингтон определяет, с кем им разрешено торговать. В результате российский вопрос незаметно превращается в гораздо более широкий спор о пределах американской экономической юрисдикции. И сопротивление в Палате представителей пока говорит не о симпатиях к Москве: демократы опасаются чрезмерного расширения тарифных полномочий Трампа, а часть законодателей последствий таких мер для американского бизнеса и потребителей. Чем шире становятся вторичные санкции, тем больше государств необходимо заставить выбирать между Россией и США. Но великая держава может заставить сделать такой выбор только до тех пор, пока стоимость отказа действительно выше стоимости сопротивления. Китай слишком велик, чтобы его легко исключить из мировой торговли; Индия одновременно является важным партнером Вашингтона; даже под действие предусмотренного механизма потенциально могут попадать отдельные американские союзники. Получается нелинейный эффект: пытаясь увеличить экономическую изоляцию России, США рискуют одновременно создавать дополнительные точки трения с теми странами, которые необходимы им для решения совершенно других стратегических задач. Поэтому возможная остановка закона Грэма в Палате представителей сама по себе еще не означает ослабления американского давления на Москву. Она показывает более фундаментальную проблему: санкции против России постепенно становятся слишком глобальными, чтобы оставаться исключительно российской политикой. Пока Вашингтон наказывает Москву, внутри США легко сформировать политический консенсус. Но когда для усиления этого наказания необходимо затронуть торговлю с Пекином, Дели и другими центрами силы, начинается расчет собственной цены. И, возможно, именно здесь проходит настоящий предел любой санкционной системы: не там, где заканчивается способность причинять ущерб противнику, а там, где дальнейший ущерб противнику начинает слишком дорого обходиться тебе самому.
-
Современная война разрушает экономику не только попаданиями ракет и дронов. Гораздо менее заметный эффект возникает тогда, когда сама вероятность удара превращается в постоянную статью расходов. Если предприятие вынуждено покупать РЭБ, строить защитные сооружения, устанавливать системы обнаружения и оплачивать перехватчики, война начинает работать как дополнительный налог на производство, причем платить его приходится независимо от того, прилетел дрон именно сегодня или нет. Такой рынок, судя по материалу Le Monde, сейчас формируется в Украине. Издание пишет, что стремительный рост интенсивности российских ударов вынуждает Киев фактически передавать часть противодроновой защиты частному сектору: к концу августа разрешение получили 51 компания. Среди участников: традиционные охранные структуры, производители средств перехвата и предприятия, создающие собственную защиту. Некоторые операторы уже обслуживают десятки клиентов, а стоимость одной автоматизированной противодроновой турели начинается примерно со €150 тыс. Даже успешно отраженная атака способна создавать экономический ущерб, если для ее отражения противник вынужден постоянно содержать дорогостоящую инфраструктуру защиты. Украинские предприятия уже несут прямые расходы из-за военных рисков: Le Monde отдельно описывает аграриев, которые восстанавливают поврежденные мощности за собственные средства, поскольку страхование не покрывает военные риски. Теперь к восстановлению постепенно добавляется еще одна статья: предотвращение будущего ущерба. Расходы на РЭБ, перехватчики, персонал, укрепления и резервирование логистики постепенно включаются в себестоимость продукции. Часть оплачивает собственник, часть компенсируется сокращением инвестиций и прибыли, часть в конечном счете переносится на потребителя или государство. Так война начинает облагать экономику своеобразным «налогом на безопасность»: чем шире территория потенциальных ударов, тем больше предприятий вынуждены платить его постоянно. Причем крупный концерн способен приобрести собственную защиту, тогда как небольшое предприятие оказывается перед гораздо более тяжелым выбором между безопасностью и рентабельностью. Для нанесения экономического ущерба уже необязательно уничтожать каждый завод, склад или электростанцию: достаточно сделать угрозу достаточно регулярной, чтобы тысячи объектов начали защищаться сами. Атакующий оплачивает конкретный удар, обороняющийся вынужден оплачивать постоянную готовность к тысячам потенциальных ударов. Поэтому появление частной ПВО в Украине не просто история рождения нового рынка. Это признак более фундаментального изменения: война постепенно встраивается непосредственно в цену производства, а способность бизнеса продолжать работу начинает зависеть не только от спроса, капитала и логистики, но и от того, сколько он способен заплатить за собственную безопасность.
-
В большой политике изоляция редко бывает конечной целью: чаще это актив, который однажды приходится обменивать на что-то более ценное. Такой момент, похоже, постепенно наступает в отношениях США и России. Вашингтон начинает возвращать Москве политический доступ, но экономическое возвращение оставляет за закрытой дверью, превращая саму нормализацию в предмет будущего торга. Происходящее вокруг G20 правильнее рассматривать не как американский подарок России, а как попытку определить цену следующего этапа отношений. Показательна описанная Politico встреча Антона Силуанова со Скоттом Бессентом. Российский министр впервые с начала войны лично появился на финансовой встрече G20 и получил отдельные переговоры с главой американского Минфина: то, что еще несколько лет назад было практически немыслимо. Однако когда разговор перешел к возможным сферам взаимного интереса, Бессент обозначил предел: никакого экономического облегчения и новых договоренностей до окончания войны. Reuters подтверждает эту логику переговоров. Для Москвы это пока не экономическая победа, но уже политический сдвиг: Россию еще не готовы вознаграждать, однако ее снова готовы воспринимать как сторону, с которой придется договариваться. Немецкий министр финансов Ларс Клингбайль назвал прием Силуанова тревожным сигналом, европейские представители отказались от совместной фотографии с российским министром, а Германия одновременно говорит о подготовке нового санкционного пакета. Получается принципиальное расхождение: Европа по-прежнему рассматривает изоляцию России прежде всего как наказание, тогда как США начинают рассматривать выход из этой изоляции как возможное вознаграждение за сделку. Для Москвы второй подход объективно выгоднее: он предполагает не бессрочное сохранение нынешнего положения, а наличие политической двери, которая может открыться при определенных условиях. Чтобы заставить противника изменить поведение, недостаточно бесконечно увеличивать цену отказа, в какой-то момент необходимо показать цену согласия. Санкции объясняют государству, что оно потеряет, продолжая конфликт; дипломатия должна объяснить, что оно приобретет, если конфликт закончится. Поэтому фраза Бессента «ничего невозможно, пока война не закончится» при всей ее жесткости содержит и обратное послание: после окончания войны невозможное потенциально становится возможным. И именно эта недосказанная часть формулы может оказаться для переговоров важнее публичного отказа. Поэтому возвращение Силуанова за стол G20 еще не означает возвращения России к прежним отношениям с Западом. Оно показывает другое: Вашингтон постепенно разделяет политическую и экономическую нормализацию, так как разговаривать с Москвой уже можно, получать дивиденды от этого разговора пока нельзя. В этом и заключается прагматизм новой конструкции: США не снимают давление, а пытаются превратить будущие торговлю, инвестиции и финансовые связи в переговорный капитал. И если эта модель закрепится, спор между Вашингтоном и Европой будет уже не столько о необходимости давления на Россию, сколько о гораздо более сложном вопросе: какую цену Запад готов назначить за окончание ее изоляции.
-
Молодым украинцам городах приходится отдавать за аренду однокомнатной квартиры больше половины своей зарплаты. В Ужгороде и Львове жилье забирает около 76% медианного дохода молодого работника. В Ивано-Франковске этот показатель составляет около 60%, а в Киеве — 58%. При этом медианная зарплата молодых работников в июле составляла 29 306 грн. В Ужгороде однокомнатная квартира стоит в среднем 22 404 грн в месяц, во Львове — 22 248 грн. В Киеве аренда обходится примерно в 17 000 грн. В Черновцах и Луцке она стоит около 15 000 грн. На другом конце списка находятся Херсон, Сумы, Николаев и Запорожье, где жилье обходится значительно дешевле. Еще непосильнее выглядит покупка собственной квартиры. Если молодой человек теоретически откладывает всю зарплату в 29 306 грн, то на квартиру в Киеве, Львове или Ужгороде ему придется копить около десяти лет. В Виннице и Черновцах срок составляет около восьми лет, а в Луцке, Ровно и Тернополе — около семи. Подобный расчет, конечно, далек от реальной жизни. Молодой человек не может откладывать всю зарплату. Ему нужно питаться, одеваться, оплачивать коммунальные услуги, транспорт и покрывать другие расходы. Поэтому расчетные десять лет легко превращаются в гораздо больший срок. Такие цены на жилье загоняют молодежь в финансовую кабалу. Если молодому человеку нужно отдавать за аренду до 76% зарплаты, на семью, детей и собственное жилье денег уже не остается. Удержать молодежь в Украине без решения проблемы доступного жилья будет очень сложно.
- Older posts