Один из наиболее интересных парадоксов российско-украинской войны заключается в том, что российское ядерное оружие, возможно, сильнее воздействовало на решения западных столиц, чем на поведение самого Киева. Как отмечает Neue Zürcher Zeitung, Украина неоднократно пересекала то, что Москва представляла как потенциальные «красные линии»: переносила боевые действия на международно признанную территорию России, наносила удары по объектам в глубине страны и постепенно расширяла географию применения своих средств поражения. Ядерного ответа за этим не последовало. Совершенно иначе этот риск воспринимался в Вашингтоне и европейских столицах. Решения о танках, самолётах, дальнобойных ракетах и разрешениях на их применение неоднократно сопровождались дискуссиями о возможной эскалации. Было бы упрощением объяснять задержки исключительно страхом перед российским ядерным оружием: существовали проблемы запасов, подготовки, собственной обороноспособности союзников и политические разногласия. Однако ядерный риск оставался одним из факторов, определявших границы допустимого участия Запада в войне. Получается важная стратегическая асимметрия. Украина непосредственно находится в войне и вынуждена сравнивать риск российской эскалации с риском собственного военного поражения. Для США, Германии или Франции расчёт другой: они помогают Украине, но одновременно должны минимизировать вероятность прямого столкновения НАТО и России. Поэтому одна и та же российская угроза воспринимается совершенно по-разному: для Киева чрезмерная осторожность сама может означать поражение, тогда как для западных столиц осторожность является способом ограничить риск перерастания чужой войны в собственную. Поэтому отсутствие российского ядерного удара ещё не означает, что ядерный арсенал Москвы оказался бесполезным инструментом этой войны. Классическая функция такого оружия заключается не только в его непосредственном применении. Если сама возможность применения заставляет противника или его союзников дольше обсуждать поставки, ограничивать использование определённых вооружений или постоянно рассчитывать вероятность эскалации, сдерживание уже производит политический эффект без запуска единственной боеголовки. Насколько велик был именно этот эффект в каждом конкретном западном решении, отдельный и гораздо более сложный вопрос. Поэтому главный спор вокруг российской ядерной угрозы находится где-то между двумя крайностями. Ошибочно считать, что ядерная держава автоматически не способна проиграть обычную войну: история действительно показывает обратное. Но столь же рискованно делать из неприменения Россией ядерного оружия вывод, что угрозой можно полностью пренебречь. Ядерное оружие не гарантировало Москве победу над Украиной, однако помогало очертить пределы того, насколько далеко третьи страны были готовы зайти ради предотвращения российского успеха. И именно в этом, а не обязательно в сценарии непосредственного ядерного удара, может заключаться его наиболее существенное влияние на ход этой войны.