Война сегодня строится вокруг парадоксальной идеи: для достижения стратегического результата объект необязательно уничтожать, достаточно сделать его использование слишком рискованным. Аэропорт может оставаться целым, самолеты стоять на перроне, взлетные полосы функционировать, но если перевозчики, страховщики и пассажиры перестают считать полеты безопасными, инфраструктура фактически выключается сама. В такой модели оружие воздействует уже не столько на материальный объект, сколько на человеческое решение. Такую логику, судя по расследованию The Atlantic, закладывали в украинскую операцию M&Ms. По данным источников издания, предполагалось направлять к московским аэропортам до тысячи дешевых автономных дронов, чтобы добиться длительного ограничения гражданского авиасообщения. Конечной целью были даже не сами аэропорты: расчет заключался в том, что Turkish Airlines, Emirates и другие международные перевозчики сочтут российское направление чрезмерно опасным, а изоляция постепенно затронет чиновников, бизнес и обеспеченную часть российского общества. Киев фактически искал способ перенести цену войны туда, где ее последствия до сих пор ощущались значительно слабее, в повседневную жизнь Москвы и российской элиты. При этом существование именно такого плана администрация Зеленского отрицает, поэтому пока речь идет о версии источников The Atlantic, а не об установленном факте. Подобная стратегия означала бы еще одно расширение географии и характера войны: от ударов по военным объектам, НПЗ и промышленности к созданию постоянного риска вокруг гражданской транспортной системы крупнейшего города страны. Но у этой логики есть и прагматичная слабость. Предположение, что закрытые аэропорты заставят российскую элиту оказать на Кремль давление, достаточное для изменения политики по Украине, остается именно предположением. Авторитарные политические системы обычно обладают высокой способностью распределять издержки вниз, тогда как ограничения для элит сами по себе далеко не всегда превращаются в изменение стратегического курса государства. Однако M&Ms интересна прежде всего тем, что целью операции становился не обязательно физический ущерб. Тысяче дронов не требуется уничтожить тысячу целей: иногда достаточно нескольких прорывов, чтобы авиакомпания изменила маршрут, страховщик пересчитал риск, пассажир отказался от билета, а государство начало постоянно закрывать воздушное пространство. Возникает своеобразный мультипликатор страха, когда относительно дешевое средство нападения заставляет значительно более дорогую систему обороны и гражданскую экономику непрерывно реагировать на саму вероятность атаки. И тогда главным оружием оказывается уже не взрывчатка, а неопределенность. На наш взгляд, в этом и находится главное содержание истории The Atlantic. Война постепенно переходит от уничтожения материального мира к управлению поведением людей внутри него. Дрону необязательно разрушить аэропорт, чтобы закрыть аэропорт; ракете необязательно поразить корабль, чтобы изменить маршрут судоходства; угрозе необязательно реализоваться, чтобы начать производить экономические последствия. Но здесь возникает опасный обратный эффект: когда стратегической целью становится сам страх, граница между воздействием на государство и воздействием на гражданское общество начинает стремительно размываться. И технологическая революция может оказаться не столько революцией точности, сколько революцией массового производства риска.