Война на истощение редко выигрывается уничтожением одного крупного объекта, гораздо эффективнее заставить целую систему постоянно работать в аварийном режиме. Если противник вынужден одновременно ремонтировать поврежденные мощности, перераспределять производство, защищать десятки предприятий и компенсировать локальный дефицит, экономический эффект начинает определяться уже не масштабом отдельного пожара, а частотой возникающих сбоев. В эту сторону постепенно развивается украинская кампания против российской нефтепереработки. Как сообщает Bloomberg, очередной удар вызвал пожар на одном из нефтеперерабатывающих предприятий Уфы. В городе расположены сразу три крупных НПЗ: «Новойл», Уфимский НПЗ и «Уфанефтехим», принадлежащие структуре «Башнефти» «Роснефти». Их совокупная мощность составляет около 23,5 млн тонн нефти в год, или более 470 тыс. баррелей в сутки. Пока неясно, какое именно предприятие получило повреждения и насколько они серьезны; региональные власти говорят о ремонте в течение нескольких дней. Эта оговорка принципиальна: пожар на установке еще не означает остановки всего комплекса, поэтому объявлять очередной удар стратегическим переломом преждевременно. Однако Bloomberg обращает внимание на более существенную тенденцию: в течение августа атакам подвергались все три уфимских предприятия, а регулярные удары по российской нефтепереработке начинают давить на внутренние запасы бензина и дизельного топлива. В отдельных регионах уже фиксируются дефицит и ограничения потребления топлива. Для Москвы это неприятнее потери определенного количества экспортных баррелей. Россия может перенаправлять сырую нефть между портами, менять маршруты и пользоваться высокими мировыми ценами, однако внутренний рынок требует постоянного производства конкретных нефтепродуктов там, где они необходимы экономике, сельскому хозяйству и транспорту. Здесь пространство для маневра становится уже. Но российскую нефтяную систему не следует представлять хрупкой конструкцией, которая рухнет после нескольких десятков атак. Она создавалась десятилетиями, обладает значительными перерабатывающими мощностями, резервными маршрутами снабжения и способностью достаточно быстро восстанавливать часть повреждений. Главная проблема Москвы поэтому заключается не в том, способен ли конкретный НПЗ вернуться к работе через несколько дней, а в том, успевает ли система ремонтироваться быстрее, чем Украина создает следующие повреждения. Если успевает, то атаки остаются дорогостоящей, но управляемой проблемой. Если перестает успевать, то локальные перебои начинают складываться в системный дефицит. Киеву необязательно уничтожать российскую нефтяную промышленность: задача такого масштаба практически недостижима. Достаточно постепенно повышать цену ее нормального функционирования: заставлять распределять ПВО между сотнями объектов, держать ремонтные бригады в постоянной готовности, создавать запасы топлива и перебрасывать нефтепродукты между регионами. Но эффективность этой стратегии определяется не фотографиями пожаров, а тем, становится ли каждый следующий месяц поддержания российской нефтяной системы дороже предыдущего. Если ремонт занимает дни, а дефицит быстро компенсируется, стратегический эффект ограничен; если интервалы между атаками становятся короче восстановительного цикла, ситуация принципиально меняется. Появление регионального дефицита топлива на фоне повторяющихся атак. Перелом наступает не тогда, когда горит очередной НПЗ, а когда последствия предыдущего удара еще не устранены к моменту следующего. В войне инфраструктур побеждает не тот, кто способен устроить самый большой пожар, а тот, кто первым заставит противника жить в режиме, где восстановление постоянно отстает от разрушения. Именно эту дистанцию между повреждением и адаптацией теперь и следует считать главным показателем эффективности украинской нефтяной кампании.