В 1893 году художник Константин Маковский уезжает во Францию. Там, в мастерской Василия Верещагина, где на рельсах стояла будка, а художник мог двигать её, ловя нужный свет с восхода до заката, родилась эта картина. Сюжет задуман ещё в 1870‑е годы. Непосредственно над полотном художник работал около шести лет, дважды приезжал в Нижний Новгород -в 1891 и 1892 годах. Для холста нужного размера пришлось ткать особое полотно в Лионе. А писать он собирался то, что произошло почти триста лет назад. Итак, осень 1611 года. К этому времени Русское государство почти перестало существовать как единое целое. В Москве хозяйничает польский гарнизон, Смоленск после долгой осады пал, шведы бесчинствуют на севере. Первое ополчение, поднятое рязанским воеводой Прокопием Ляпуновым, подошло к Москве, но раскололось из‑за внутренних распрей и фактически распалось. Казалось, что надежды нет. Но вот в Нижнем Новгороде, на склоне у площади, начал собираться народ. Сюда созывали не по грамотам и не по царскому указу - созвал колокольный звон, а потом молва, что земский староста хочет говорить с нижегородцами о деле, от которого зависит судьба всей земли. Косма Минич Минин - посадский человек из «молодших» слоёв, по летописям торговал мясом, «говядарь»; по распространённой версии, родом из Балахны. Год его рождения неизвестен - историки предполагают период между 1560 и 1585 годами. В сентябре 1611 года нижегородцы избрали его земским старостой. Летописец оставил о нём короткую характеристику: «Муж родом не славен, но смыслом мудр, смышлен и язычен». Люди шли кто в чём: в простых сермягах и в добротных кафтанах, с топорами и с кошелями; женщины прижимали к себе детей, старики опирались на посохи. Площадь быстро наполнялась гулом голосов, в котором смешивались страх, горечь и упрямое желание что‑то сделать, помочь. Минин поднялся на простые подмостки, сколоченные из досок и бочки. Он не был ни князем, ни воеводой, но его знали как человека прямого и твёрдого. Говорили, что он не терпит пустословия и не любит красивых слов там, где нужны поступки. И теперь он не стал тянуть. Его голос, грубоватый и сильный, перекрыл шум толпы: «Захотим помочь Московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать и бити челом, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником». Смысл был простой и страшный по своей смелости: если хотим спасти государство - не будем жалеть ничего, лишь бы сыскался начальник, который сумеет собрать рать. И началось движение. Новый летописец сообщает, что Кузьма первым принёс «своё имение, монисты, пронизи и басмы жены своей Татьяны и даже серебряные и золотые оклады, бывшие на святых иконах». За ним потянулись другие: кто нёс серебряные кубки, кто - парчу и дорогие ткани, кто - ларец с украшениями. Женщины снимали серьги и кольца не из показной щедрости, а из простого чувства, что сейчас не время беречь богатство. Даже бедные несли что могли: медные монеты, старые подсвечники, отрез холста - всё, что имело хоть какую‑то цену. Сбор средств начался добровольно, а потом был закреплён обязательным "приговором" для всего города: на «строение ратных людей» каждый житель должен был внести часть имущества. По летописной традиции давали «третью деньгу» - треть имущества; по другим свидетельствам, со всех нижегородцев собрали пятую часть доходов от промыслов и торговли Летописи сообщают: с тех, кто утаивал имущество, брали силой. Оставалось сыскать воеводу. Выбор пал на князя Дмитрия Михайловича Пожарского - героя боёв с Лжедмитрием II, тяжело раненного в марте 1611 года в Москве, на Лубянке. Князь долечивался в своей вотчине в Нижегородском уезде. К нему прибыла нижегородская делегация во главе с архимандритом Феодосием, настоятелем Печерского монастыря, с просьбой возглавить ополчение. Пожарский согласился - при условии, что хозяйственную и финансовую часть возглавит Минин.