Отец Игорь. Время Огня.

«Дышит тайга - холодом, смолью, вечностью. Ее дыхание пронизывает всё здесь: скрип нарт под пологом снега, тихий говор у потухающего костра, узоры на замшевых рукавицах старой Анисьи. Её руки, изрезанные морщинами, как старые карты забытых троп, неторопливо перебирают бисер. Каждая бусина — словно вспоминание. Здесь, в стойбище на изгибе большой Лозьвы, время течёт не вперед, а по кругу, как хоровод вокруг священной лиственницы. Ветер принёс весть. Его услышал сначала старый оленевод Егор, приложив ухо к гладкому льду реки. Потом забеспокоились собаки. Анисья отложила рукоделие и посмотрела на небо, где созвездие Лося — Хотал-Эква — медленно катилось к зениту. Весть была о медведе. Его нашел на берлоге молодой охотник Сергей, внук старухи. По обычаю, зверя, хозяина тайги, брата и гостя, нужно было пригласить в стойбище для Великого Праздника. «Всё приготовлено, бабушка», — сказал Сергей, входя в чум. Его лицо, ещё не утратившее мягкости юности, было серьёзно. В его руках была не добыча, а приглашение на пир. Анисья кивнула. В её памяти всплыли голоса далёкого детства, песни отца и ритм бубна, от которого дрожала земля. Она принадлежала к людям Мось, идущим от женщины-прародительницы. Медведь же был хранителем Пор, людей Неба. Этот праздник был мостом между мирами, браком земли и неба. Началась священная суета. Женщины достали из сундуков платья, расшитые узорами-заговорами: зигзаги воды, рога оленя, кресты-солнца. Мужчины начали строить священный лабаз на окраине стойбища. Дети, уже понимая важность момента, бегали тише обычного, их взгляды были полны большого любопытства. Воздух наполнился запахом кедровой хвои и прогретой на огне шерсти оленьих шкур. Вечером, когда солнце, Хотал-Торум, скрылось, принесли Гостя. Его положили в почётный угол, голову возложив на сложенные лапы, словно он спал. Перед ним поставили лучшие угощения: лепёшки, рыбу, мед. Началась первая ночь. Это был не плач, а разговор. Старики, сменяя друг друга, начинали повествование. Голос Егора, хриплый и грудной, как шум тайги, рассказывал о том, как Медведь пришёл с Неба, чтобы установить законы для людей. О том, как он научил их различать съедобные коренья и читать следы на снегу. Каждое слово было иглой, сшивающей разорванную ткань мира. После речи охотника, добывшего зверя, его лицо омыли водой — смыли вину. Анисья слушала, и её пальцы сами собой выводили в воздухе знакомые линии. Она видела не чум, а три мира: Верхний, где живут боги, Средний, где мечутся люди, и Нижний, откуда приходят болезни и духи. А медведь был посланником, связующим звеном. Вдруг она поймала взгляд Сергея. В его глазах, отражавших пламя костра, она увидела не просто интерес, а голод. Голод по этому знанию, по этому корню, уходящему глубоко в землю предков. Он вырос в городе, говорил на языке манси с усилием, путая слова. Но здесь, в священном круге праздника, в нём что-то щёлкнуло, как ключ в замке. Наступила вторая ночь — ночь лицедейства. Теперь мужчины надевали берестяные маски, перевоплощаясь то в глухаря, то в хитрую лису, то в неуклюжего лося. Это был священный театр, пляска жизни для одного зрителя — Медведя. Смех, шутки, бытовые сценки сменялись мощными, почти звериными танцами. Сергей, одетый в вывернутую мехом наружу шубу, изображал ворону. Его движения были ещё неловки, но он был уже уверен в себе. Бабушка смотрела на него, и в её груди, где давно уже поселилась тихая грусть об уходящем мире, шевельнулась тёплая надежда. Может быть, не всё потеряно? Может быть, душа предка уже вернулась в этого юношу, смущённого и жадно впитывающего каждое слово, каждый жест? Когда наступило утро главного дня, воздух был наполнен чем-то священным. Пришло время прощания. Кости медведя, тщательно собранные после трапезы, украсили лентами и монетами. Их должен был отнести в глухую тайгу и захоронить на высоком лабазе старший охотник, чтобы зверь мог возродиться. Перед тем как тронуться в путь, Егор положил руку на плечо Сергею. «Запомни, внук, — сказал старик, и его слова повисли в морозном воздухе, как дым. — У мужчины — пять душ.