#протятр Эпиграф: «Умрёшь — начнёшь опять сначала, И повторится всё, как встарь» (Александр Блок) Если кто-то огорчается из-за невозможности выбрать себе времена, в которых «живут и умирают», то напрасно: особого разнообразия историческая спираль не предполагает. Разве что определённым поколениям достаётся зло пожиже, которое эти баловни судьбы с готовностью почитают за разновидность добра. А так всё одно и то же: «ходит песенка по кругу», возобновляя саму себя из века в век, и нет тому конца. Что же касается женской доли, то пресловутые избы с конями иногда могут терять свою «блокбастерность» и являться в виде бескровной гражданско-процессуальной волокиты. В 1826 году через такое прошли жёны тех, кто годом ранее 14 декабря вышел на Сенатскую площадь. А в спектакле «Декабристки» унизительную процедуру перехода границы (на выезд из страны) проходят они же — Трубецкая, Бестужева, Волконская, оказавшиеся в контексте сегодняшней эмиграции. Современные женщины, удобная дорожная одежда, кроссовки, ручная кладь, бутылки «Святого источника» и список документов для погранслужбы — до боли знакомый, наш, родной, кафкианский. Только однажды редким вкраплением среди монотонных свидетельств и справок мелькнуло разрешение от Марии Фёдоровны, предъявленное Елизаветой Нарышкиной. Но не мать Николая Павловича включает зелёную лампочку на выход, а враждебно-безликая сотрудница погранслужбы, так что ей и решать, кто едет, а кто остаётся. «П» — это, конечно, постмодернизм, радующий своих потребителей «узнаваниями». Но театральные Прозоровы или Капулетти, проживающие положенные им страсти в наших бытовых реалиях, «бьют» сильнее. Иногда — наповал. Лучше всех этот фокус удаётся Петру Шерешевскому, но Варя Светлова, автор «Декабристок», тоже справилась отлично. Пробило наповал, но не навылет, сохранив в душе важную принадлежность к исторической спирали. Череда пограничных допросов. Череда женских типажей. «Мы скоро встретимся едва ль, За болью боль, За далью даль» (Пелевин). Каждая декабристка — лицо, достойное отдельного монолога и права голоса. Впрочем, спектакль самым тактичным образом избавлен и от манифестов, и даже от фемповестки. Страну покидают обычные молодые женщины, не ожидавшие такого поворота судьбы, а потому вынужденные справляться. Юная бунтарка Волконская (пирсинг, худи), плохо понимающая, куда она едет. Сердобольная сестра Бестужевых, которая пытается разжалобить пограничницу книжками, написанными братьями (они у неё с собой, среди документов, что-то вроде серии «Школьная библиотека»). Надменная красавица Нарышкина в сопровождении ассистентки. И сексуальная «не жена» Анненкова — француженка Полина Гёбль, от волнения путающая языки. «Говорите по-русски!» — рявкает пограничница. «А идите вы на хуй! — срывается Полина. — Так достаточно по-русски?». Но всех, кроме Софьи Бриген, пропустили. Или даже так: все, кроме многодетной Бриген, прорвались через эту зловещую, неодушевлённую погранслужбу, застрявшую где-то между 1826-м и серединой 2020-х годов. Любовь сильнее страха. И у спектакля счастливый финал, на который приятно смотреть, даже если знаешь, что в жизни всё было, есть и, скорее всего, будет иначе. P.S. Только не в Сибирь они едут, жёны декабрьских оппозиционеров. Ох, не в Сибирь… Надеемся, наша любимая Елизавета Сёмочкина знает, что делает, вытаскивая это смелое, тихое сокровище из тени «Скорохода» на свет московских рамп.