#междуэкскурсиями (окончание) Никто, конечно, в Петербурге не умирал без обэриутского музея. Все привычно бегали в филармонию и в Эрмитаж, но добрый трубадур всё равно всех спас. Превентивно. Он появился из Москвы — неравнодушный Андрей Гнатюк, с молодости влюблённый в хармсовские «Случаи». Однако наивным неофитом, побеждающим зло баблом, его нельзя назвать. Инвестор и предприниматель Гнатюк вдохновлялся примером нашего умного богача Максима Левченко, выкупившего «полторы комнаты» Бродского-поэта, но сломавшего зубы о Нин-Васильну. К тому же, московский фанат обэриутов уже имел дело с Бродским-архитектором: вместе они сочиняли и раскручивали арт-усадьбу «Веретьево». В общем, Андрей Гнатюк, способный видеть гораздо дальше насущного, дождался своего часа. Квартира Введенских оказалась лёгкой добычей. Собственники коммунальных метров не возражали, всё понимали и, для приличия поломавшись, благополучно съехали. Правда, покупка досталась музейщикам в унылом и запущенном виде, но зато это упростило задачу реставраторов. Отсутствие, простихоспади, евроремонта и перепланировок на самом деле обернулось огромной удачей. Все поверхности квартиры — потолок, стены, полы — расчищали тихо и аккуратно, как археологический объект. Результатом такого бережного пилинга стали розовые граффити в комнате Александра Ивановича (помимо отпечатков ладоней, там просматриваются поблекшие от времени глаза и рыбы). На одной из дверей обнаружились карандашные росчерки, отмечавшие рост детей Введенских (фото 4). Вообще, подобный стиль (назовём его «утончённая обшарпанная пустота»), зафиксированный Бродским-архитектором ещё в квартире Бродского-поэта, смотрится благороднее спонтанной бутафории с Уделки (типа «Ундервуда» тех времён), которой, в частности, пытались набить комнату Довлатова на Рубинштейна (что там творится сейчас, посмотрим через неделю). От первых жильцов Введенских остались не только фрагменты обоев (фото 5), но и дверные ручки, паркет, ванна, в которой сейчас вполне по-обэриутски пасутся живые рыбы, а также печи и шкаф (фото 6), которому особенно радуются охранители мемориального помещения. Ведь символичность предмета налицо: «Искусство есть шкаф», — гласил антилозунг обэриутов на одном из их публичных выступлений. Кстати. Помните новосибирские «монстрации»? Тоже ведь преемники, да ещё какие. А вот в этой печке (фото 7) в 1931 году, когда арестовали Введенского, горели его рукописи. Жгла их жена Анна Ивантер. Конечно, с перепугу и не понимая, что творит. Она-то думала, что Александр Иванович — сугубо детский писатель и затейник. А всего в огне и при других обстоятельствах погибло три четверти его произведений для взрослых. Удивительно, но всё, что обэриуты, «сгруппировавшиеся» в 1927 году, успели публично накуролесить (выступать, печататься без оглядки), укладывается в полтора года. Дальше — опала и во многом вынужденный побег в детскую литературу, позволявшую хоть изредка кормиться. Кстати, о детских стишках. Первый арест Хармса и Введенского в 1931-м состоялся, скажем так, под патронажем базедовой вдовы — Надежды Константиновны Крупской. Пламенную, но уже неприкаянную революционерку до истерики возмущала обыденность обэриутских стихов для маленьких, их «детскость» и принципиальное отсутствие в них пионеров, знамён и клятв. Тогда еретиков на удивление быстро отпустили (всего лишь год ссылки), но после такого высоковельможного участия погибель самых ярких «чинарей» стала лишь вопросом времени. Из воспоминаний Марины Малич, вдовы Даниила Хармса: «Господи, так мучить людей! Это ж надо быть канальей, чтобы творить такие вещи! Я всё думаю: зачем, зачем мучали? за что?! кому он мешал? писал детские книжки…» Фото 1-3 из парадной.