#ЖЗЛ (окончание) Так вот. Надо же закончить про табачок, который, согласно мудрой поговорке, лучше употреблять врозь. А ещё дымящий, как паровоз, «Поребрик» советует не брать с него пример и напоминает о вреде курения. А теперь по существу. 27-летний Василий Жуков, приумножив гвардейские «подъёмные», после лавки открыл скромное табачное производство, то есть фабрику, современный адрес которой был бы такой: переулок Джамбула, дом 2. Всего добился сам, собственным умом, старательностью, честностью. И ещё, наверное, трезвостью, но про это нигде не сказано. К 1840-м годам фамилия бывшего Васьки-на-побегушках стала нарицательной, причём с самыми что ни на есть уважительными оттенками и коннотациями. Кто разбирался в теме, так и говорили: «А не закурить ли нам жукова?» Табачные купажи от Василия Григорьевича увековечены даже в литературе 19 века как «жуков табак», «жукет», «жукетец» и «жуковина». К тому времени скромное производство разрослось до серьёзного фабричного хозяйства с цехами, постройками и перестройками на нескольких земельных участках. Весь цикл работ — от обработки сырья до упаковки — проделывали 500 рабочих. 20 из них умудрялись за год навертеть до 1,5 миллионов сигар (это примерно 200 штук с каждого в день). Но основным жуковским продуктом были, конечно, трубочные смеси, ингредиенты для которых закупались за границей, в том числе и в Огайо. Если сразу для удобства фунты и пуды пересчитать на современный манер, то годовой объём курительных сортов приближался к 146 тоннам. А если эти тонны перевести в рубли, получится один мульён. Нюхательный табак, спрос на который тогда сильно просел, выпускался не в таких циклопических количествах — всего-то 8 тонн в год. К конечному потребителю-курильщику «жуковина» попадала двух сортов: первого, в белой бумаге по 3 рубля за фунт (около 0,4 кг), и, стало быть, второго, уже в синей упаковке и на рупь дешевле. Вот этот, который в синей, оказался по понятным причинам самым популярным, хотя был позабористей и с пониженной ароматностью. Кстати, бумагу для упаковок — с виньетками и надписями — Василий Григорьевич производил сам, в собственной типографии, имея для этого целых четыре печатных станка. Рабочих Жуков, помятуя о своей горемычной бедности, не обижал. Всем трудягам полагалось трёхразовое питание в фабричной столовой. Правда, особым разнообразием меню не отличалось — щи с говядиной и кашу давали даже на завтрак, зато хлеба никто не считал, что положительно сказывалось на производительности табачного труда. Захворавшие работяги получали уход и лечение в фабричном лазарете на 8 коек, а для 19 мальчиков, работавших на Жукова, имелась отдельная спальня. Сам Василий Григорьевич, доросший до чина надворного советника и должности городского головы, жил на широкую ногу. Настрадавшись в детстве, он особенно любил золотые мундиры и был неравнодушен к орденами. Табачную прибыль Жуков разумно приумножал «в миру», подняв своё состояние до небывалых 20 миллионов рублей. В родном Порхове он открыл крестьянский банк, удачно вложился в бани на Екатерининском проспекте (совр. ул. Римского-Корсакова), дожившие до наших дней как «Лоцманские», и стал владельцем — внимание! — 15 (пятнадцати) доходных домов. Венчала богатство роскошная дача в Екатерингофе, на взморье, с садом и прудом. В последнем (по сезону) плавали лебедя — половина живых, половина бутафорских. Из этих, из бутафорских, во дни торжеств эффектно стреляли «ракетами», чем, вероятно, до смерти пугали живых птичек. А во второй половине 19 века, когда бóльшая часть курильщиков приохотилась к папироскам, жуковское производство пошло на спад «стремительным домкратом»(с), а в 1870-е и вовсе закрылось. Но доходные дома, бани, дача с лебедями (ударение на «я») и порховский «банчик» всё равно обеспечили Василию Григорьевичу Жукову безбедную старость. Конец. На фото современный новодел под «жукова».