Трамп и наследие 1921 года: как советские границы определяют новую реальность Южного Кавказа Утверждение «границ 1921 года» упрочивает геостратегические позиции Азербайджана, обретённые в постсоветские десятилетия. Что касается Армении, то для неё окончательный отказ от ирредентизма означает перспективу выстраивания экономических и политических отношений с тюркскими соседями. Это открывает перед страной новые возможности для развития, но также несёт риски чрезмерной зависимости от них. 8 августа 2025 года представители Армении и Азербайджана парафировали в Вашингтоне соглашение об установлении мира и межгосударственных отношений. Хотя до ратификации договора и его вступления в силу ещё далеко, совершён важный шаг по выстраиванию диалога между двумя странами, которые десятилетиями находились в состоянии непримиримой вражды. Одним из ключевых пунктов соглашения является отказ обеих сторон от территориальных претензий друг к другу, равно как и от действий, направленных на подрыв территориальной целостности другой стороны. В исторической перспективе это означает окончательное признание двумя государствами границы, проведённой между советской Арменией и советским Азербайджаном на основании решений, принятых в 1921 году. Это событие подвело черту под бурным периодом реализации национальных проектов, начавшимся в результате распада Российской империи, — а созданная граница оставила множество недовольных с обеих сторон. Но именно она стала тем безальтернативным ориентиром, к которому вернулись уже современные Армения и Азербайджан. Есть некая историческая ирония в том, что через сто с лишним лет после первой большой — и неудачной — попытки США провести границы и установить мир на Южном Кавказе (проект «Вильсоновской Армении») Дональд Трамп, при посредничестве которого было заключено армяно-азербайджанское соглашение, выступил, применительно к новым условиям, продолжателем дела Кавказского бюро РКП(б). К началу XX века, ко времени оформления армянского и азербайджанского национальных движений, этническая карта Южного Кавказа представляла собой сложнейшую чересполосицу, не позволяющую провести чёткие этнические границы, а следовательно, выделить «национальную территорию». Для националистических нарративов — как для армянского, так и для азербайджанского — характерна идея о ключевой роли имперского центра, действовавшего по принципу «разделяй и властвуй», в том, что на Южном Кавказе не образовывалось этнически однородных административных единиц. В рамках этих нарративов мотивацию властей объясняют попытками разжечь вражду между народами региона и укрепить российское господство. Хотя с тезисом о стремлении к укреплению господства можно согласиться, — впрочем, усилия по форсированной русификации имели скорее обратный эффект, стимулировав национальное самосознание, — но отсутствие в начале ХХ века консолидированных армянской и азербайджанской национальных территорий было куда больше связано с географическими и социально-экономическими реалиями, чем с имперской политикой. Расселение этноконфессиональных групп на территории современных Армении и Азербайджана имело «ленточный» характер, обусловленный рельефом местности (это хорошо визуализирует серия карт конфессионального и этнического состава населения четырёх закавказских административных единиц Российской империи в конце XIX века, составленных географом Ренатом Темиргалеевым). В этих условиях создание национальных государств, учитывая традиционные этноконфессиональные трения, было обречено на высочайшую степень конфликтности, что и проявилось в ходе межнациональных столкновений 1905-1907 годов, кровопролитных войн и этнических чисток 1918-1920 годов. Территории, на которые претендовали армянское и азербайджанское национальные движения, не просто частично перекрывались (подобное при распаде империй в результате Первой мировой войны было скорее нормой) — фактически два национальных проекта были несовместимы друг с другом.