Perestroyka, Glasnost, Guggenheim В 1987 году в языке советских граждан появилось слово «гласность», а в СССР приехал амбициозный и активный гость: директор Музея и Фонда Гуггенхайма, русофил, крещёный в православной вере американец Томас Кренс, который не стеснялся представляться Фомой. Он прибыл, чтобы начать сложную и деликатную работу, которая в его представлении должна была стать одной из величайших в истории его музея, арт-кураторства и искусства вообще. Томас хотел показать просвещённому западному миру великий, страшный и пленительный русский и раннесоветский авангард. По возможности весь. Архитектором выставки назначили Заху Хадид — известную поклонницу Малевича. Ей дали карт-бланш на всё, даже преобразовывать ротонду Ллойда Райта: конечно же, когда в здании есть спиральная архитектура, а директор обещает привезти наследие Татлина, их нельзя не связать. Заха по своему обычаю нарисовала сотни скетчей от руки, и её бюро спроектировало внутреннее пространство выставки так, чтобы посетители не ездили на лифте, а поднимались по пандусу против часовой стрелки и будто с каждым шагом переживали революцию. 25 сентября 1992 года публике была открыта выставка The Great Utopia: The Russian and Soviet Avant-Garde, 1915-1932. На тот момент она была самой крупной в истории музея: в экспозиции расположили почти 800 предметов искусства и дизайна, которые собрали в Эрмитаже, Третьяковке, государственных музеях Баку, Ташкента, Киева и у частных коллекционеров. The Time писали: Если бы вы потратили хотя бы 30 секунд на каждую из её более чем 800 картин, коллажей, рисунков, фотомонтажей, архитектурных проектов, фотографий, плакатов, образцов текстиля и эскизов костюмов, вы бы провели там шесть часов. Выставку можно было бы сократить на треть без потери эстетической ценности. Посетителям приходится иметь дело с ошеломляюще длинным каталогом, написанным 19 учёными, и все материалы, кажется, адресованы другим учёным, а не широкой публике. <…> А структура настолько запутанна, что для того, чтобы её осилить, нужно заранее знать довольно много о периоде и искусстве. В каталоге, на который жаловался автор статьи, было 732 страницы, 21 научная статья и более 700 цветных репродукций. В одном из обзоров выставки, который вышел в октябре 1992 года, автор отметил: почти все экспонаты вернутся обратно в «разрозненные остатки Советского Союза», поэтому The Great Utopia может оказаться последним шансом Запада бросить всеохватный взгляд на революционное русское искусство. #поле_историй