Ремесло и Наследство короля. В наши неромантические времена никому и в голову не могло прийти, что юрист Илья Ремесло @ilya_remeslaw, известный скорее как антигерой в нескольких политических скандалах, внезапно (?), вдруг (?) “прозрел” не под воздействием конъюнктуры или участвуя в коварной многоходовочке, а исключительно гуманитарным образом — например, впечатлившись блестящим литературным расследованием Армена (и Фёдора) Захаряна: "Голый король" сквозь века (премьера 05.03.2026). Причудливые метаморфозы бродячего (вечно повторяющегося и вечно актуального) сюжета о моменте истины могут тронуть самые черствые сердца. Тем более в весеннее время. Сквозь века различные авторы прошлого конструировали ситуации, в которых шарлатаны, проходимцы, мнимые монахи… дурачили сильных мира сего, получали деньги и оставляли облапошенных в нелепых ситуациях. Примечательно, что нам известна не хрестоматийная версия сказки. У Е.Шварца и Г.Х. Андерсена весёлые авантюристы играют скорее с высокомерием короля и приближенных. У Шварца важен момент, когда искренность побеждает спесь: трусливым представителям власти приходится спасаться бегством от праведного гнева народа, который устами младенца прозрел. У Андерсена финал скорее о том, что “ни один мальчуган, ни даже целый народ не в состоянии поколебать тупого самодовольства власти”. После того, как мальчик выкрикнул, что король гол. После того, как по толпе пошли возмущения и ропот. После того, как позор и глупость вельмож, сопровождающих голую задницу короля, были не просто расследованы журналистами, но явлены самым убедительным образом всему народу прямо в глаза в своей чудовищной наготе. После всего этого королю стало жутко. Ему казалось, что они правы. Но надо же было довести церемонию до конца. И он выступал под своим балдахином ещё величавее. А камергеры шли за ним, поддерживая мантию, которой не было. Хрестоматийная версия сказки в изложениях Сервантеса (“Театр чудес”), Хермана Боте (“Книга о плуте Тиле Уленшпигеле), Шейха-заде ( “Сорок визирей”), Хуана Мануэля (“Граф Луканор и африканский конюший”) и Штрикера (“Поп Амис в Париже”) касается гораздо более сущностных, плетущих нить Истории материй. Она не о тщеславии и гордыне, а о власти и собственности. Быть одураченным, заплатить плутам — пустяк по сравнению с перспективами утратить легитимность, лишиться феода и власти. В базовых сюжетах махинация строится на том, что театральное представление, картины, тюрбан… не смогут увидеть незаконнорожденные (опциональное условие — законность происхождения должна быть освящена церковью). Поскольку генетической экспертизы в прошедшем тысячелетии не придумали, легитимность была материей предельно уязвимой. Фамильные права становились причиной распрей, войн, переворотов. Те, кто оказался способен играть на сокровенном для королей, султанов, их придворных и не попасть на плаху, мог заработать на уязвимости власти, устроенной на сакральности и кровной преемственности. В условно демократические времена, когда подобные тонкие мотивы отброшены, а легитимность, увы, превратилась в сущность еще менее измеримую, чем право крови, способов играть на ней только прибавилось. Один из давних приёмов — без всякого платья объявить кого-то высокопоставленного дураком, безродным, нелегитимным. Психом, абьюзером, хромой уткой. Финансы здесь производная от самой главной валюты современности. Внимания. Проблема, что монетизация внимания в т.ч. зависит от реакции власти на угрозу своей сокровенной ноше в виде легитимности, а соответственно её производным — власти, собственности… праве на расправу. Возможный финал истории подвёл Армен Захарян в своём литературном исследовании, придумав новую, еще более наивную, чем прежние версию Голого короля.