«Это было В Петербурге над вечернею Невою — я шептал клочок поэмы, что написана не мною: «Ты теперь один остался Наблюдать, как жизнь проходит». Месяц на волнах качался, словно белый пароходик. Он как будто бросил якорь у фанитного причала, он как будто ждал кого-то, полный трепетной печали. Рядом встали иностранцы, песни пьяные запели. Я ушел. Остался в сердце пароходик ранкой белой. Я уехал к черту в гости, только память и осталась. Боже милый, что мне надо? Боже мой, такую малость — так тихонечко скажи мне страшной ночью два-три слова, что в последний вечер жизни я туда приеду снова. Что, увидев пароходик, помашу ему рукою, и гудок застынет долгий над осеннею Невою. Вспомню жизнь свою глухую — хороша, лишь счастья нету. Камень хладный поцелую и навеки в смерть уеду. Ты придешь на берег утром — вздрогнешь и проснешься сразу, и увидишь, как уснули фонари-голубоглазы. Все, что ласковым приснится — сердцу мило бесконечно. Ветер треплет их ресницы, что седого пуха легче. Ты укутаешься шарфом и, с камнями слившись тенью, на камнях увидишь слезы. И поверишь на мгновенье, что, стоящий над Невою, ты стоишь над тихим небом, Полный утра и покоя, и кормящий уток хлебом.» На болота прибыл, настроение лиричное.