Пятый пункт

Ора Намир (да-да, та самая — «прославившаяся» в начале 1990-х годов своими высказываниями против алии из СССР) рассказывает о своей встрече — вместе со своим мужем Мордехаем Намиром, бывшим посланником Израиля в СССР и мэром Тель-Авива, — с Ильей Эренбургом в сентябре 1964 года в Праге. (Источник: книга воспоминаний М. Намира «Миссия в Москву»). Перевод с иврита. Первое утро за железным занавесом. Его отличительная черта — гнетущая тишина, нежелание реагировать и вслух делиться впечатлениями. Спускаемся в столовую на завтрак. В отличие от пустоты, царившей вчера по нашему прибытии из аэропорта, столовая полна. Официанты суетятся и обслуживают публику однотипным завтраком, который подается всем. Мы едим и молчим, время от времени оглядывая и изучая сидящих вокруг. Намир шепчет мне, что если я поверну голову, то увижу за соседним столиком Илью Эренбурга. Меня охватило сильное волнение. Я вспомнила, какой популярностью пользовались его книги среди моих ровесников в начальной школе, особенно "Тринадцать трубок" — как мы цитировали каждую историю и каждого героя. Это было время огромной ностальгии по России, ее песням и писателям, в дни войны и вскоре после нее. Имя Ильи Эренбурга было тогда у всех на устах. Мы пораньше закончили завтракать и перешли в соседнюю гостиную. Намир тоже был немного взволнован. Он помнил долгие и горькие споры с Эренбургом в Москве, в период своего пребывания там. Мы стояли и ждали, когда Эренбург выйдет из столовой. Когда он вошел в гостиную, Намир подошел к нему, представился и спросил, помнит ли он его со времен службы посланником в Москве. Тяжелое и разочаровывающее впечатление произвело на меня выражение его лица. Пожилой человек со сморщенным, бесцветным и ничего не выражающим лицом. На мгновение он показался восковой фигурой из музея мадам Тюссо. Намир продолжал говорить с ним, напомнил ему об их встречах в Москве, а он — без всякой реакции, не моргнув глазом, без тени узнавания или жеста вежливости. Демонстративное равнодушие и отсутствие интереса. Но когда Намир представил меня ему на языке, который я не понимала на протяжении всего разговора, и рассказал ему, что я уроженка Израиля, дочь репатриантки из России, что мои родители приехали в Израиль как первопроходцы, поселились в мошаве и занимаются сельским хозяйством, и что я служила в ЦАХАЛе — выражение его лица изменилось как по мановению волшебной палочки. Его глаза загорелись, и он начал засыпать нас вопросами об уроженцах страны, о мошавах, об израильских крестьянах, о девушках-солдатах. Вдруг он стал похож на смущенного и взволнованного ребенка, внезапно обнаружившего что-то очень ему близкое. Особенно его интересовал вопрос разговорного языка. Он допытывался и спрашивал меня, знаю ли я какой-нибудь другой язык — идиш или русский, например. Я ответила, что второй язык, который я слышу, это английский, но только как иностранный. Он с напряженным вниманием прислушивался к звукам моего иврита, который Намир переводил ему на русский, и с напряженным любопытством разглядывал эту представительницу Израиля, которая, по-видимому, была для него необычным явлением по сравнению с другими евреями, которых он привык видеть. Странно и в то же время грустно было видеть Эренбурга загоревшимся и взволнованным — то есть Эренбурга как еврея. Но это продолжалось лишь несколько мгновений. Этот человек не позволил себе дать волю чувствам и проявить радость от встречи; он вернулся к своему кислому и застывшему выражению лица, извинился и покинул нас. Это было, пожалуй, самое печальное и гнетущее переживание за мои немногочисленные соприкосновения с миром по ту сторону железного занавеса.