Страсть знания

Платон решает задачу со звездочкой Само деление внутри платоновской философии составляет внутреннюю проблему. Сократ, как рассказал нам Платон в диалоге «Федр», ничего не записывал, но сам старик Платон скрывал невидимое в зримом и не пронумеровал своих диалогов. То есть составить из иерархию требует внутреннего усилия от любого читателя. Нынешние издания Платона по своей структуре восходят к тетралогиям, составленным в I веке придворным астрологом императора Тиберия Трасиллом, и к ним немало вопросов. Например, Трасилл как астролог сильно угорал по неопифагорейству и подгонял число платоновских диалогов под четвёрку, чтобы оно соответствовало нужным числам, вплоть до того, что приписывал Платону точно не его диалоги, чтобы их в итоге было 36, как четыре девятки. Но главное, что внутренней ясности для порядка чтения это не даёт. Откуда и куда это читать? Лично я пришёл к такому внутренне-содержательному измерению. Часть диалогов представляет собой расширенную апологию Сократа, преследующую прагматическую задачу: сохранить речь учителя и ответить на несправедливые обвинения против него. Платон пережил любимого учителя больше чем на полвека, но не простил афинянам их преступления, несмотря на формальное признание ошибки через пару лет. Такие диалоги — это «Евтифрон», «Апология», «Горгий», «Протагор», «Критон», «Федр». В них, мне кажется, ярче всего выступают именно Сократ и его речь. В «Евтифроне» Сократ встречает собеседника у портика архонта-басилея, суд Сократа будет относиться к его ведению. В «Горгии» Калликл предупреждает, что философ окажется беспомощен, если его потащат в суд, а Сократ отвечает, что в таком это будет действо , где повар обвиняет врача перед судом из детей. В «Критоне» он отказывается бежать из тюрьмы и от лица Законов с которыми сам ведет воображаемую беседу объясняет, почему несправедливый приговор не даёт права отвечать несправедливостью и он готов принять свою смерть. Так возникает образ бесстрашного героя, который в отличие от Ахилла в Одиссеи не пеняет на свою гибель, но принимает её как никакие герои из мифов с их божественным происхождением. Но Платон не был бы Платоном, если бы ограничился лишь мемориальной задачей. В истории мысли много людей, которые главной своей задачей делали сохранение памяти о том или ином мыслителе. У Сократа есть такой Ксенофонт, который посвятил свои «Воспоминания о Сократе» именно последовательному опровержению обвинений, но опровергая их он принимает саму их возможность и логику. Но Платон отличается от Ксенофонта тем, что ставит перед собой задачу не только апологетическую: он спрашивает, как должен быть устроен мир, чтобы такой ситуации вообще не возникло. Каким должен быть мир, в котором Сократ не был бы обречён на казнь? Каково метафизическое обязательство, которое сделало бы его царём? И вот «Государство», «Пир», «Тимей», «Парменид», «Теэтет» и «Софист» как раз решают задачу обрисовать метафизический принцип блага и его действие. Это уже задачка со звездочкой, которая, как известно, нужна для того, чтобы дать ученику нечто больше, чем программа конкурентного урока. Дать возможность проявить себя. Этим философия, конечно, и отличается от простого отстаивания. Защита отвечает обвинителям на их собственном языке: доказывает, что Сократ чтил богов и не портил юношей. Но что такое справедливость, если справедливого человека можно по закону приговорить к смерти? Что делает знание основанием власти? Для ответа мало восстановить репутацию учителя, но необходимо показать, на чём держится порядок, в котором истина и власть совпадают. Это сделало Платона Платоном, и кем-то больше, чем лишь учеником Сократа и больше всей досократической философии. В этом его несомненное преимущество и то, почему платоники оказались столь влиятельны и почему какие-нибудь эпикурейцы остались менее востребованными. Платон, конечно, крутой, что тут сказать!