Страсть знания

Посткапиталистический платонизм Недавно на стриме мы с Борей Клюшниковым обсуждали структурное сходство наших интеллектуальных траекторий: мы оба недавно делали курсы по Марку Фишеру, затем занялись античностью. Боря — античностью как эффектом древнего, я — философией Платона. В разговоре я попробовал сформулировать, почему этот переход кажется мне последовательным. Платон по мне близок мне к Фишеру ощущением разрыва между возможностью другой жизни и миром, в котором приходится жить и мыслить. В самой юности его мир рухнул с казнью любимого учителя, казнью руками людей утверждавших за собой право казнить его ради общего блага. Ранее политические перевороты в Афинах возглавлялись его родственниками и затем неудачи сиракузских поездок в зрелые годы опрокидывают меня в глубину платоновской меланхолии. Все это как я уже писал вынуждает философа жить и мыслить будущее, которое для него никогда не наступит, но тем сильнее он туда стремится. Фишеровское отмененное будущее не находится в невозможности, ровно как и идеальный платоновский город. Фишеровская мысль ровно как платоновская постулирует, что другая жизнь возможна, при этом одновременно демонстрирует, как само же общество (не отдельные его злые представители) уничтожает условия её осуществления. В шестой книге «Государства» Сократ описывает положение людей, сохранивших верность философии в таких условиях. Они видят безумие большинства, понимают, что практически никто не действует здраво в государственных делах, но оказываются слишком слабы, чтобы в одиночку противостоять общему порядку беспорядка. Платон дает очень меланхоличный образ философа, который там напоминает человека, укрывшегося за стеной от бури, стараясь прожить собственную жизнь, сохранив себя от несправедливости окружающих. В таком существовании есть благочестие, однако Сократ сразу обозначает ограниченность эскапизма. Сократ там же сравнивает философа с семенем, попавшим в чужую почву: среда изменяет и портит то, что при других условиях могло бы раскрыться. Возможная общественная польза остаётся неосуществлённой, вместе с ней остаётся неосуществлённой часть самого философа, и чем это спрашивается не отмена будущего, как мы читали о ней в «Капиталистическом реализме?» Я вам больше скажу, в девятой кажется книге Главкон замечает, что описанный ими полис существует в рассуждении и едва ли найдётся где-нибудь на земле. Сократ отвечает, что на небе, возможно, он находится как образец — παράδειγμα (parádeigma), — глядя на который человек может устраивать самого себя. Существует этот город или когда-нибудь возникнет, для такой работы несущественно. Будучи отсутствующим, он присутствует! Кстати говоря, к вопросу о том, насколько Платон — часть древнегреческой традиции. В шестой книге Сократ допускает, что философское правление могло существовать прежде, или даже существовать сейчас где-нибудь за пределами известного грекам мира или возникнуть там в будущем. За пределами греческого мира! Ну это того мира, который нормальный грек считает варварским. А за пределами греческого мира автоматически означает и за пределами греческой поэзии и религии, и главное греческой демократии, в которой так любят видеть свое будущее жертвы нынешних тираний. И как бы описанное устройство идеального полиса не было трудно осуществить, однако объявлять его невозможным Платон отказывается. Чем это не посткапиталистическое желание Марка Фишера, имя для которого все ещё нет, и есть большой соблазн назвать его коммунизмом, но это было бы историческим поражением и выбором реставрации прошлого вместо веры в будущее? Я уж молчу о банальном моем прозрении, что Сократ — это призрак, но об этом в следующем посте.