Страсть знания

Афинскую демократию вообще не жалко Античная демократия, прежде всего афинская, — это пространство, к которому веками хочется отсылать себя политическим деятелям, даже если их от «афинской мечты» отделяют тысячелетия. Французские философы-просветители XVIII века, вроде Монтескье постоянно отсылались к опыту афинской демократии. Монтескьё в трактате «О духе законов» рассыпается в комплиментах Афинам. Даже Павел Пестель в своём декабристском манифесте «Русская правда» опосредованно отсылает к афинскому опыту: хотя он и говорит о невозможности афинской демократии в масштабах большой страны, но тоже обращается к этому сияющему сквозь века граду на холме. Примеров таких ретроутопических аллюзий в истории мысли великое множество. Стоит ли говорить, что русский декабрист, французские просветители решали ну очень разные задачи? И часто при таком гипостозировании и поиске «истоков свободы» почти что игнорируют слона в комнате — казнь Сократа, того самого медиума, благодаря деятельности которого для них во многом и существует чудесная Древняя Греция. Афинская демократия в самый известный момент своего существования была не результатом поисков тех моделей обновлённого общественного договора, которые занимали этих мыслителей. «Легендарные афиняне» не создавали принципиально нового общества и даже в общем плохо поддерживали имеющееся. Утопические цели преследовали как раз платоники, противоставленные им. Это, кстати хорошо понимали люди поумнее Монтескье с Пестелем, вроде Руссо и Джеферсона. Начнем с того, что у афинской демократии не было никакой всеобщей конституции. Прежде всего, она опиралась на отеческие порядки или patrios politeia. Более того, в этих традициях отцов не было никакого свержения тиранов или особенно значимых свершений. Последний царь Аттики, мифологический Кодр (род Платона, кстати, восходил к нему), сам дал себя убить завоевателям-дорийцам — ради скорейшего исполнения пророчества Дельфийского оракула. Нового царя просто не назначали: как бы из уважения к самопожертвованию Кодра. Очень удобно, конечно, быть демократом, когда цари сами себя отменяют и не готовы убивать за свою власть. Спустя ещё века не менее мифологическая фигура Солона создала своды законов, которые почитались скорее с религиозным трепетом, чем в силу демократического участия. То есть афинская демократия не была небывалым обществом гражданской доблести, а была, в общем, скорее пространством довольно душных поклонников Солона и Гомера, почитавших традицию демократии вместо самой демократии — со скуфско-бумерским пылом исторических реконструкторов. Они защищали традицию, к которой сами никакого отношения не имели (суд над Сократом состоялся спустя почти два века после реформ Солона), и, пытаясь выместить на Сократе претензии к его ученикам вроде Алкивиада, из самых мелочных побуждений толпы сделали то, что сделали. Учитывая всё это, аргументы Платона против демократии перестают быть такими уж вычурными и неуместными. Никакую демократию в Афинах и всякий пафос основанный на ретроутопиях на самом деле вообще не жалко.