Патриаршая комиссия по вопросам семьи

❗️В интервью МК рассказала, почему закон о посмертном ЭКО вызывает столько вопросов: — Мне кажется, прежде всего не стоит смешивать разные темы. Сегодня закон одновременно преподносят и как меру поддержки вдов участников СВО, и как инструмент решения демографических проблем. Но это все-таки разные задачи. Вспомогательные репродуктивные технологии никогда не были инструментом демографической политики. За более чем тридцать лет применения ЭКО в России с помощью этой технологии родилось около 600 тысяч детей. За это же время в стране появились на свет более 20 миллионов детей. То есть речь идет примерно о двух процентах всех рождений. Поэтому говорить о том, что ЭКО способно заметно повлиять на демографическую ситуацию, на мой взгляд, нельзя. — Но помощь семьям погибших военнослужащих — это ведь совсем другой вопрос? — Конечно. И здесь государство действительно вправе принимать решения о поддержке таких семей. Но возникают нюансы. Если у жены участника боевых действий есть медицинские показания, она и сегодня имеет право воспользоваться вспомогательными репродуктивными технологиями. Новый же закон, насколько я понимаю, фактически открывает возможность применения ВРТ уже не по медицинским, а по социальным показаниям — для женщин, которые сами по себе могут иметь детей естественным путем. Именно здесь, на мой взгляд, проходит очень важная граница. Потому что в таком случае речь идет уже не о лечении бесплодия, а о совершенно иной модели применения репродуктивных технологий. — Почему для вас это принципиально? — Потому что создается новый правовой прецедент. Сегодня закон касается вдов погибших участников СВО. Но завтра аналогичные требования могут появиться и у других категорий граждан. Например, вполне закономерно может возникнуть вопрос: если государство предоставляет такое право вдовам, почему его нет у вдовцов женщин, воевавших на СВО? Они могут сослаться на конституционный принцип равенства мужчин и женщин. Следом могут обратиться родители погибших военнослужащих, которые захотят сохранить память о сыне и продолжить род. И таких ситуаций может возникнуть очень много. А большинство из них сегодня законодательством практически не урегулированы. — Вы говорите не только о праве, но и о нравственной стороне вопроса. — Да. Потому что некоторые способы получения биоматериала сами по себе уже давно вызывают дискуссии в традиционных религиях. Насколько такие процедуры соответствуют взглядам православия, ислама или иудаизма — это уже вопрос не медицинский, а нравственный. Сегодня основной способ получения спермы — самостоятельный. В традиционных религиях подобные действия либо оцениваются неоднозначно, либо прямо считаются греховными. Поэтому возникает вопрос: насколько государство, которое сегодня говорит о приверженности традиционным ценностям, учитывает этот аспект, принимая подобные решения? Есть и еще одна сторона проблемы. Если государство начинает стимулировать массовый забор и длительное хранение биоматериала, то речь идет уже не об отдельной медицинской процедуре, а о создании огромного банка репродуктивных клеток человека. И сразу возникает множество вопросов. Кому принадлежит этот материал? Кто принимает решение о его использовании? Сколько лет он может храниться? Что происходит после смерти человека? Что делать, если родственники не согласны между собой о том, должен ли появиться на свет ребёнок? Мне кажется, законодательство должно заранее отвечать на подобные вопросы, а не тогда, когда возникнут первые судебные споры. — Вы затронули еще одну тему — хранение биоматериала. Почему она кажется вам настолько важной? — Потому что сегодня обсуждается уже не только возможность использовать ранее сохраненный биоматериал. Фактически государство расширяет саму практику его заготовки. Ведь репродуктивный материал — это не просто медицинский образец. Это генетическая информация граждан Российской Федерации. Поэтому государство должно точно знать, где этот материал находится, как он хранится, кто имеет к нему доступ, как он перевозится и в каких целях используется. На мой взгляд, существующая система контроля пока не отвечает этим требованиям. Технически транспортировать криоконсервированный биоматериал, в том числе за пределы России, сегодня не представляет большой сложности. Именно поэтому, как мне кажется, необходима единая государственная система учета. Каждый образец должен иметь свою цифровую историю: кому принадлежит, где хранится, когда, кем и на каком основании был использован. Это позволит значительно снизить риск появления серого рынка. Кроме того, отдельного законодательного регулирования требует вопрос хранения и утилизации эмбрионов. Сегодня речь идет уже не только о развитии репродуктивной медицины и поддержке семей. Это вопрос поиска баланса между интересами пациентов, правами будущего ребенка, нравственными принципами и биологической безопасностью государства. И главный вопрос — кто и как будет контролировать всю эту цепочку: от забора биоматериала до его хранения, транспортировки, использования и последующей утилизации. — Вы говорите и о правах будущего ребенка. В чем, по-вашему, здесь возникает главный конфликт? — Для меня это, пожалуй, самый важный вопрос. Одно дело, когда ребенок теряет отца уже после своего зачатия. Это трагедия, которую невозможно предвидеть. И совсем другое — когда государство заранее создает ситуацию, при которой ребенок сознательно появляется на свет уже после смерти одного из родителей. Здесь неизбежно возникает вопрос: чьи интересы должны быть важнее? Желание взрослого человека стать родителем или право самого ребенка? На мой взгляд, законодатель должен думать не только о правах взрослых, но и об интересах будущих поколений. Именно поэтому такие решения требуют гораздо более широкой общественной и профессиональной дискуссии, чем та, которую мы наблюдаем сегодня. Кроме того, постепенно меняется и само отношение к эмбриону. Если государство признает возможность его длительного хранения и последующего использования, неизбежно возникают новые юридические вопросы. Кому принадлежит эмбрион? Можно ли его передавать другому человеку? Кто принимает решение о его рождении после смерти одного или обоих родителей? Сегодня на многие из этих вопросов законодательство не дает однозначного ответа. А это уже сфера не только медицины, но и гражданского права, биоэтики и философии права. При этом прекрасно понимаю, что вспомогательные репродуктивные технологии сегодня — это большая и активно развивающаяся отрасль. Но если значительная часть таких процедур финансируется государством, неизбежно возникает вопрос: где заканчивается забота о пациентах и начинается экономический интерес участников этого рынка? Интересы будущих поколений закреплены в Конституции, однако, на мой взгляд, до сих пор недостаточно отражены в законодательстве. Поэтому, как мне кажется, этот законопроект требовал более тщательной конституционной, нравственной, демографической и правовой экспертизы до его принятия. Право будущего ребенка — это конституционное право, основанное на статье 38 Конституции РФ, где сказано, что материнство, детство и семья находятся под защитой государства. Однако защита не должна ограничиваться красивой формулировкой в Основном законе. Она предполагает конкретные действия государства, направленные на обеспечение интересов ребенка. Пока, по моему мнению, эта конституционная норма реализована далеко не в полной мере. Но когда речь идет о рождении детей, цена любой ошибки слишком дорога. СОВЕТНИК ПРЕЗИДЕНТА в МАКСЕ