(Продолжение) Интересно также, что нынешний попкультурный образ вампира стоит на тонкой грани между мортидо — влечением к смерти и деструкции — и либидо — влечением к жизни и созиданию. Такой вампир часто сильный и практически бессмертный; то есть настолько в нашем понимании высшая форма жизни, что лишена всего живого. И на самом деле мультяшные хищники-злодеи недалеко ушли. С ними в прямой схватке герои справиться не могут, но их можно победить хитростью, ловкостью или силой дружбы. И мне кажется важным, что культура постоянно описывает желания через пищевую лексику: «пожирать глазами», «сожрать конкурента», «appetite for life». Попкультурный вампир или хищник не страшен только потому, что может физически убить другой разум. Напряжение строится на том, сможет ли он продолжать видеть в объекте голода личность. И почему нам вообще заходят такие сюжеты? Типа, в то же время, когда цензура кодекса Хейса была на пике и запрещалось показывать любое мало-мальски подробное насилие, в «Весёлых мелодиях» Сильвестр откровенно пытался съесть Твити. (Вообще это уморительно, как кодекс нелепо взаимодействовал с анимацией, но это тема для другого раза.) Тут бы следовало вспомнить оригинальный сюжет «Зверополиса», который должен был блестяще развить этот троп, но мы получили историю о другом. (Впрочем, частично это сделал бистарс.) Ну, если смотреть через юнгианство, то мы получим поглощение как ассимиляцию — в данном случае поглощение Персоны Тенью; или поглощение как возвращение в первоначальный хаос — растворение Эго в бессознательном, оно же смерть или перерождение. Но как вершину этого тропа хищничества я бы рассматривала противостояние человека и зверя. Как в «Бэмби», «Бесподобном мистере Фоксе» или в «Побеге из курятника». Человек — высший суперхищник. И в таких историях природа сражается с тем деструктивным влиянием и голодом, с которым ассоциируется в таких историях ненасытное человечество. Человек представляется почти как разрушительная сила природы, настолько же непостижимая и слепо жестокая, как пожар от молнии. То есть глобально разницы между волком из «Красной Шапочки» и миссис Твиди нет. Человек может быть как жертвой, так и угрозой. И, вероятно, именно с нашей позиции суперхищника мы пытаемся идейно переработать собственный голод и собственную вину, являемся и барракудой из «В поисках Немо» и львом Алексом, который пытается съесть собственного друга. Тут должен быть вывод, но его у меня нет. Видимо, человечество просто будет переосмысливать троп каннибализма ещё ближайшую пару тысяч лет.