✌️🇵🇸Палестина, Иран и Ближний Восток🇵🇸✌️

Какое удобное уравнение: мы хотим больше земли, но язык и идентичность её жителей для нас — обуза! Так в чём же цель: стать частью региона или перекроить его в соответствии со своими представлениями о нём? И здесь мы подходим к вопросу гораздо более глубокому, чем страх перед звуками арабской речи. Что, если подлинный страх вызывает не тот, кто говорит по-арабски, а то, о чём свидетельствует сам язык? Язык — не просто звуки и слова. Это отпечаток земли, её живая память. Он хранит названия деревень и городов, долин и родников, сберегает истории людей, живших здесь до того, как сменились карты, флаги и указатели. Можно снести дом и изгнать его жителей, оставив в руках человека ключ от двери, которой больше нет. Можно выкорчевать оливковое дерево и уничтожить кактусовую изгородь, некогда обозначавшую границу домашнего участка или деревни. Можно изменить названия мест и возвести поселения на руинах. Но как стереть отпечаток земли, который хранит язык её народа? Как отменить само имя деревни, если потомки её жителей продолжают его произносить и передавать рассказы о ней из поколения в поколение? Как стереть историю народа, пока его язык хранит названия разрушенных домов, конфискованных земель и имена семей, вынужденных покинуть родные места? Здесь арабский становится чем-то большим, чем средство общения. Он становится историческим свидетелем, чьё свидетельство трудно заглушить. Он напоминает не только о палестинцах, оставшихся на своей земле, но и о тех, кого с неё изгнали, кто ушёл, унося ключи от домов, которых больше нет. Возможно, именно это объяснение страха перед арабским и оказывается самым неудобным: страх вызывают не сами палестинцы, а история, которую они несут с собой, и прошлое, которое невозможно скрыть, пока есть люди, продолжающие о нём говорить. Это не означает, что каждый израильтянин испытывает такой страх или несёт личную ответственность за исторические события. Вопрос обращён к политической логике, которая стремится перекроить память места, а затем воспринимает сохранение палестинской памяти как угрозу собственной версии истории. Можно изменить название деревни на указателе, но нельзя заставить память её жителей произносить новое имя! Можно снести стены, но не уничтожить истории, свидетелями которых они были. Можно выкорчевать оливковое дерево, но нельзя стереть из памяти его имя, передаваемое из поколения в поколение. Здесь я обращусь к тому, что услышал два дня назад в израильском подкасте «Шарака» («Партнёрство»). Бывший сотрудник разведки призвал израильских евреев учить арабский, а не бояться его. Этот призыв прозвучал после случаев запугивания и травли людей, говоривших по-арабски в общественных местах и на работе, в том числе в больницах и аптеках в районах с преимущественно еврейским населением. Безусловно, этот совет можно только приветствовать. Но остаётся более глубокий вопрос: проблема в языке, которого они не понимают, или в истории, которая могла бы стать яснее, если бы они поняли этот язык и прислушались к тем, кто на нём говорит? В этом и заключается историческая ирония: спустя почти восемь десятилетий арабский по-прежнему напоминает тем, кто хочет стереть прошлое, что изменение карт не меняет истории, а снос домов не стирает их жителей из памяти. Возможно, страх вызывает не звучание арабской речи, а правда, которую она несёт: у этой земли есть своя история, свои имена и свой народ, и произошедшее здесь нельзя стереть, просто изменив её облик. Поселенческий колониальный проект может изменить лицо земли, но ему не так просто изменить то, что земля продолжает говорить устами своего народа. Назим Нассар #dr_naz_nassar