✌️🇵🇸Палестина, Иран и Ближний Восток🇵🇸✌️

‼️Сионистское присвоение палестинского нарратива Возможно, самый опасный момент в истории наступает не тогда, когда люди забывают своё прошлое, а тогда, когда они перепрограммируют его так, что начинают верить: у них больше прав, чем у человека, стоящего перед ними. В этот момент разум перестаёт руководствоваться нравственными принципами и начинает выстраивать проект власти. История человечества — это, по сути, история движения, встреч и наслоений. Люди переселяются, торгуют, вступают в смешанные браки, осваивают языки друг друга, завоёвывают земли и влияют друг на друга. Поэтому «чистые» культуры существуют скорее в воображении, чем в истории. Вопрос не в том, происходили ли контакты, а в том, к чему они приводили: к участию в общей жизни или к господству? К обмену или к иерархии? К взаимодействию или к присвоению? Именно здесь обретают смысл интеграция и сосуществование. Интеграция не означает ни растворения вновь прибывших в сложившемся обществе, ни стирания этого общества ради них. Это процесс, в котором меняются обе стороны, причём ни одна не присваивает себе исключительного права определять другую. Средиземноморье даёт наглядный пример. Сети контактов прибрежных ханаанеев, которых греки называли «финикийцами» — это название связывают со знаменитым пурпурным красителем, получаемым из морских моллюсков, — распространились по всему Средиземноморью, достигнув Кипра, Крита, Испании и многих других земель. Возьмём Мальту. На протяжении веков там наслаивались римские, византийские, арабские, сицилийские, итальянские и британские культурные пласты. Мальтийский язык отражает эту историю. В своей основе он принадлежит к семитской языковой семье и непосредственно восходит к сицилийско-арабскому языку; за долгие века средиземноморской истории он вобрал множество слов из сицилийского, итальянского и английского. Здесь язык становится живым архивом, а не выдуманным свидетельством культурной «чистоты». Антропология описывает такие процессы понятиями гибридности, аккультурации и этногенеза. Культуры выживают не потому, что остаются замкнутыми, а потому, что заимствуют, приспосабливаются и вновь воспроизводят себя в новых формах. Но миграция — одно, а проект поселенческого колониализма, особенно если в его основе лежит логика устранения или замещения, — другое. Мигрант, как правило, ищет себе место в существующем общественном порядке. Поселенческий проект, напротив, может стремиться одновременно перекроить землю, природную среду, политическое устройство, состав населения и коллективную память. Когда целью становится суверенитет, даже фалафель может стать предметом символического присвоения. Язык, образование, археология и названия мест могут превратиться в инструменты политической власти, а сосновые леса могут занять господствующее место в ландшафте, скрывая материальные следы того, что существовало здесь прежде. Здесь на сцену выходит национализм со своей жаждой «непрерывности». Современная нация хочет казаться древней. Когда прошлое сложно, разрозненно или не соответствует желаемой политической цели, из него выбирают отдельные пласты и располагают их так, чтобы сложилась история, кажущаяся непрерывной. Религиозные тексты тоже можно вырывать из исторического контекста, отрывать от первоначальных смыслов и переосмысливать в интересах современных политических нарративов. Проблема не в том, что люди создают нарративы. Их создаёт каждый. Проблема начинается тогда, когда нарратив из источника чувства принадлежности превращается в доказательство превосходства, а память — в свидетельство о праве собственности. В этот момент борьба за землю становится одновременно борьбой за то, что самой земле позволено помнить. Какое имя сохранится? Какая деревня исчезнет? За какой идентичностью закрепят то или иное блюдо? Какой археологический слой станет «доказательством» современного политического притязания? Это и есть нарративный суверенитет: власть не только над местом, но и над тем, как его истолковывают и какими смыслами наделяют.