Острог

Товарищеский канал ЯкушевFM включается в разговор о развилках 88–91 годов. Понимание сибирской субъектности как политического императива вызывает уважение, но непосредственной форме выражения этого понимания видится осмысленным немного пооппонировать. Рост субъектности Сибири, тем более до статуса союзной республики — вещь совершенно непредопределённая, в каком-то смысле даже наоборот. Те зоны, на которые дробилась РСФСР по предложению Сахарова, предполагались быть экономически самостоятельными, но это совершенно не означает политической субъектности. Та же тюменская нефтянка была и сладким призом, и одновременно плодом работы команд со всего Союза; многие обещавшие хорошую ренту экономические активы были в союзном подчинении. Без хозяйской руки Москвы, с чисто ситуативной сборкой МАСС, не настроенной на борьбу за самостоятельность Сибири, это превращало зауральские территории скорее в предмет совместного особого ведения; это была бы такая РСФСР 2.0, несубъектная ресурсная база под властью Союзного Комиссара Радика Гогиевича Карасюка. Каждая республика, претендовавшая на самостоятельное подписание Союзного договора, имела за спиной цельный, выстроенный несколькими поколениями политический аппарат со своими людьми в ЦК и Совмине. Сибирь этого аппарата не имела, в лучшем случае она могла претендовать на опеку со стороны отраслевых гигантов. Поэтому да, Сибирь могла бы стать важным фактором сохранения Союза — но в случае, если бы она оставалась привлекательной ресурсной базой, доступ к которой был важен для союзных республик: и туркестанских, ещё не перешедших в формат современных государств со своей промышленностью, и «украино-кавказских» — имеющих мощное лобби в центре и соответственно высокие шансы присосаться к общесоюзному достоянию по старой схеме. Не будем забывать, что лидеры МАСС — это промышленные руководители и часто сибиряки в первом поколении. Иными словами, это прежде всего не политики, а управленцы, причём не укоренённые в регионе. С их позиции логично было искать опору в отраслевых конструкциях, стремительно корпоративизирующихся; и ставка на лояльность России в борьбе за будущее союза была, может быть, самым разумным, что было возможно сделать. Не будем опять же забывать о том, что идея сибирской политической субъектности не была популярна в том числе потому, что большая часть Сибири была населением, мигрировавшим, живущим на этой земле в лучшем случае второе поколение и вполне себе настроенным спрыгнуть «домой» либо на юг (что оно делает до сих пор достаточно массово). ИМХО, если у сибирской субъектности есть перспективы, они раскроются после того, как этот миграционный поток иссякнет и большую часть населения региона станут составлять люди, в нём укоренённые и мировоззренчески, и экономически.