Острог

Когда копаешься в фактуре тех лет, в голове выстраиваются неожиданные линии, и одна из них — плотная символическая связь между Путиным и Горбачевым. В убедительную конструкцию она пока не сложилась, но можно начать с символизма места: любимая резиденция Путина, на которой он принимал своего друга Буша и которую оставил за собой, оставив президентский пост в 2008 году, — это Ново-Огарёво, то самое место, по которому был назван Новоогарёвский процесс. И эта параллель дает нам некоторое пространство для сопоставления. В обсуждении контуров будущего обновленного Союза республики работали по-разному. Славяне и кавказцы были более радикальны, проявляли готовность к полному суверенитету. Туркестанцы были осторожнее: защищая свои интересы, они были готовы входить в будущий Союз почти на любых выработанных обитателями резиденции условиях. Эта разница, по сути, определила судьбу ССГ: Ельцин перестал смотреть в сторону нового договора после того, как Украина перестала быть участником договорного процесса. Без Украины РСФСР оставалась практически одна перед россыпью туркестанских республик, стремление прекратить спонсирование которых было ключевым движком воли России к суверенитету. Потенциал демографического, и как следствие электорального давления со стороны жителей Туркестана, был слишком опасен для едва складывающей свою «долгую политию» России. Эта разница между крупными регионами былого Союза проявилась и в период «восстановления державности». Отсутствие политической интеграции Туркестана компенсировалось интеграцией демографической: наплывом рабочей силы из бывших советских республик. Для всех сторон процесса это стало точкой «долгого согласия»: элиты Узбекистана и Таджикистана избавлялись от взрывоопасного контингента, который, кстати, возник в большом количестве частично вследствие провала идеи ССГ; Россия получала дополнительный флёр евразийского интегратора и рост этнического разнообразия, а также получали удовлетворение разные страты российского общества. Набирающие жир лахновцы получили доступ к дешевой и (в случае готовности к кидку) местами бесплатной рабочей силе, а люди победнее могли удовлетворить свое самолюбие наблюдением за худощавыми, плохо одетыми людьми, занятыми тяжелой работой. На западе же дела сразу пошли не очень. Отношения с Украиной уже в 2003 году чуть не привели к вооруженному конфликту, а страны Прибалтики в 2004‑м вступили в НАТО. Исключением стала лишь Беларусь. С кавказскими республиками имели место быть более сложные этюды. Но не стоит забывать, что радикальная позиция Грузии и Азербайджана, их воля к независимости были во многом плодом художеств Горбачева в Баку и Тбилиси. Исходя из общего порядка и институциональной инерции, Грузия вполне рационально могла рассчитывать на продолжение привычной советской лафы в обновленном Союзе, а Азербайджан имел неиллюзорный шанс поставить в Союзе своего президента — Гейдар Алиев был идеальным президентом ССГ без Украины: достаточно европеец для славян, достаточно тюрок для республик с быстро растущим электоральным потенциалом (да, если вы задавались вопросами о том, почему верхи РФ ОСОБЫМ образом взаимодействуют с Азербайджаном и почему в России столько памятников Алиеву — ответ где-то рядом).