Острог

После 12 июня в телеге прошел, можно сказать, целый месячник Ледовласого. Одни люди стали неиронично поздравлять друг друга с Днем России, объясняя по мере сил этот праздник, — а другие люди столь же неиронично заныли про неоельцинизм и реабилитацию девяностых, - стреляя не то что в молоко, а куда-то в свой приклад. Без ложной скромности отмечу, что Острог приложил и свою руку к переосмыслению праздника; причем это стало незапланированным следствием выхода книги «Гарь», нацеленной прежде всего на применение классикоцентричной Шмитт-Грамши концепции к строго распаду красного Государя. Самостоятельно выросла мысль, что в 1990–91 годах прошла секуляризация РСФСР, ставшая политическим основанием государства, в котором мы живем сегодня. Впрочем, сама интенция переосмысления этой эпохи и соответственно Ледовласого выросла как бы автономно у ряда пишущих людей. И как видно сегодня, эта интенция двигается скорее по верному пути. Не имеет места ни «апология неоельцинизма», ни прославление девяностых. Почти каждый из тех, кого довелось читать, отмечал спорность и проблемность событий, поступков тех лет и соответствующего наследия. Общую точку согласия хорошо сформулировал Politisch verdächtig: «Россия есть, Россия должна быть». Причем под Россией понимается не некая трансцендентная «вечная» субстанция или там среда, с которой благодаря ее сакральности и недоступности можно как угодно спекулировать. Нет, под Россией понимается прежде всего конкретное государство, выросшее из отрицания красной легитимности; имеющее достаточно конкретные вводные и основания, очень даже конкретно проговоренные в декларации о суверенитете и Конституции. Государство Россия в этом ракурсе выступает пространством сборки общего блага соответственно ключевым принципам, которые мы не раз обозначали: свобода, рыночек, федерализм. И конечно же, все это очень спорно. Политфилософия столпов государства; исторические основания его бытия; поступки его создателей, ключевым из которых стал Ельцин, собравший РФ прежде всего политически. Я могу попробовать настоять на том, что опора в конститутивных документах на французский и американский аналоги — не плагиат, а вполне естественная опора на классику, вроде написания стихов анапестом либо использования битого кирпича при заливке опалубки. Но даже в этом случае непосредственный исторический опыт выглядит более чем спорным: что основная событийная канва девяностых (которые, кстати, «лихи» далеко не для всех; внутри Русской Церкви, например, они нередко именуются «святыми»), что недавняя, длящаяся попытка собрать точку общего блага вокруг необходимости убивать представителей крупного восточнославянского народа. Можно говорить, что при больших косяках базовые основания неплохи и крепки, и в следующий раз должно получиться норм. Можно и не давать нового шанса. Деколонизаторы прямо говорят «нет». Ордынцы-имперцы ссут не рискуют говорить «нет» прямо, в силу собственной неспособности выработать минимально жизнеспособную концепцию другой России, — но проводят свое «нет» скрыто, через требования тотален криг, необходимость железной руки в экономике, обвинения создателей РФ в предательстве их Родины, под которой они воображают СССР (такой Родиной, конечно же, не бывшей). Так или иначе, само наличие государства перестает быть чем-то изначально данным; мы научаемся понимать этот факт как следствие исторических вводных и неоднозначных поступков, что делает бытие этого государства в будущем скорее вызовом, чем безальтернативной реальностью; и придает нашим базовым гражданским действиям конкретный политический смысл.