Острог

Судьба казачества вырисовывалась драматично и без красных геноцидарных практик. Сохранись монархия, удержись Учредительное собрание, осуществись московская директива Деникина - российское правительство в любом из этих случаев имело бы сложности с казаками. Прежде всего, к началу 20 века исчерпывалась осмысленность обособления их как сословия - во всяком случае, если мы говорим о донцах, кубанцах и отчасти уральцах. На востоке, где существовали самые молодые Войска, вопросы границ не были решены и наличие военных поселений, равно как и социальных страт, заинтересованных в служебном формате своей жизни, было осмысленным. На западе же после выдавливания Порты на юг и истребления черкесов и ногайцев сложившейся за века формат вольной и в то же время служебной жизни становился менее необходим государству. И это снижение необходимости выражалось экономически и демографический. На Дону и на Кубани к концу 19 века неказачье население превысило 50 процентов, при этом на Дону в руках иногородних было уже больше земли, чем у казаков - и урожайность крестьянской земли была выше, чем урожайность земли казачьей. Сама по себе решимость принципиально мирных людей селиться на землях Войска говорила о том, что эти земли стали глубоким тылом. Нужда в специфических земельных наделах слабела по мере усложнения модернизирующейся экономики и миграции образованных казаков в столицы. Вне же распределения земельных наделов сама особость казачьего сословия оказывалась под вопросом. И этот вопрос, помимо прочего, касался специфики комплектования войска. Переход к всеобщей воинской повинности и соответственно промышленной заготовки коней, одежды и фуража, рано или поздно убирал актуальность для государства порядка рекрутирования казаков - со своими конями и боевой справой. После полевого опыта Первой Мировой, с уходом конницы, старый подход к комплектованию казачьих частей выглядел бы еще более странно. Эта необходимость, кстати, была одной из причин постепенного поражения казаков в экономическом соревновании с иногородними. По мере усложнения хозяйственной жизни выигрывали хозяйства, в которые удавалось инвестировать - а необходимость подчас четырем сыновьям подготовить коней и справу была по возможности накапливать средства для инвестирования в землю - которой к тому же становилось все меньше. Наконец, общество нарождающегося капитализма и крестьянской эмансипации было более чем неспокойным, и государство (хоть бы и февралистское) нуждалось в лояльных полицейских силах, не связанных лишней эмпатией с подавляемыми бунтарскими массами. Казачество же раз за разом, последовательно, старалось донести до властей свое нежелание быть ввшниками/омоновцами. Мы видим это и в выступлениях Федора Крюкова, в 1906 году попавшего в Кресты после подписания Выборгского воззвания; и в поступке Филиппа Миронова, определившего ему политическую репутацию: Миронов с товарищами арестовал станичное начальство и повез в Петербург депутатам Госдумы обращение с просьбой избавить казачество от полицейского службы. Далее, в 1917 году Каледин отказывает Временному правительству в посылке казачьих отрядов для подавления беспорядков в Хиве буквально с мироновско-крюковскими формулировками - согласно которым полицейская служба чужда и неприемлема казаку. Таким образом, в сословии особого смысла для государства не оставалось. Но оставались казаки «для себя», способные вступать в те или иные отношения с центром. Уже в 1863 году депутаты-хоперцы рекомендовали через Граббе сохранить и восстановить старые свободы и привилегии, обосновывая это уже понесенными тяготами и потерями казачества в его службе России. Более чем справедливый аргумент, летом 17-го звучавший на порядок весомее, чем в годы Александра Освободителя. Однако в постимперской реальности он давал, в сущности одну дорогу - к национальной аффирмации и выбиванию статуса автономии у столицы.