В день памяти и скорби мы вспоминаем 25 миллионов человек, которых мы потеряли в Великой Отечественной войне. Никто и никогда не терял столько же за всю историю мировых войн. Если бы наши мертвецы выстроились в парадные колонны по 20 человек в шеренге, то через Красную площадь они бы шли 60 суток. Начав сегодня с утра, закончили бы только утром 21 августа. Шли бы и шли, чтобы мы смотрели и думали, какой ценой. В начале всё больше маршировали бы солдаты 41-го года. Призванные форсированной мобилизацией, записавшиеся добровольцами, окружённые танковыми клешнями — первые принявшие смерть. Рядом же с ними шагали первые пленные, которых поезда увозили на запад, а надсмотрщик морил трудом и голодом. С ними вперемешку шагали бы колонны гражданских. Вот идёт и соседка моей прабабушки, корова её потерялась, она её окликнула, немец решил, что зовёт партизан. Закопанные заживо идут братья и сёстры моего прадеда. И снова солдаты — мобилизованные в трудный час защитники Москвы, а вместе с ними в соседних шеренгах отощавшие ленинградцы. Неделя бы сменяла неделю. А колонны бы шли и шли. Бойцы Сталинграда, наступающие на Ржев, обороняющие Кавказ, деревенские жители Белоруссии. Убитые в бою, а также расстрелянные, сожженные заживо, оголадавшие, замёрзшие. Покойники всех проявлений всепоглощающей смерти. И город смотрел бы на колонну поначалу с содраганием и ужасом. Пробитые головы, оторванные конечности шокируют, но больше шокирует бесконечность марша. Ждёшь, что закончится, а они идут и идут. Первыми бы сдали нервы у автомобилистов. Перекрытая Тверская на два месяца полностью парализует проезд в центр. Пробки разрослись по городу, и в приступе дорожной ярости всё чаще они срывали злость на клаксон. Наряды полиции в оцеплении никому ничего не показывают, но безостановочные дежурства у марша покойников действуют на полицейских мрачно. Штурмовики Харькова, вторые штурмовики Харькова, колонны танкистов Прохоровки, партизаны идут, идут и идут. Прохожие кричат вопросы, но колонны безмолвны. Что они обо всём думают? Не жалеют ли они? Правильно ли мы живём после них? Молчат. Мёртвые. Мозг не может уместить в себя эту колонну, но выхватывает отдельные лица. И видишь ты юношей и девушек, и женишь их у себя в голове, и понимаешь, что за ними может пройти ещё такая же колонна ещё месяца на три из их нерождённых детей и внуков. У Белорусского вокзала колонны уходят вверх по своим загробным делам. Их парад здесь заканчивается, оставляя каждого наблюдателя со своими мыслями. У русского народа после войны остались два чувства: гордость и горе. От того, что мы справились со сложной задачей, и от того, что в процессе очень многих мы потеряли. В разные периоды мы по-разному оценивали эту войну. В девяностые горе взяло верх над гордостью, и мы меньше говорили о героизме и об ошибках. Это людям надоело. Стали говорить о хорошем. Чтобы облегчить груз — колонны идут и идут. Москвичи гудят, злятся, а самые эмоциональные уже прямо говорят: «Эти мёртвые мешают нам жить». А мёртвые шагают. Отдают честь, у кого есть чем, маршируют по своей столице: взявшие Варшаву, взявшие Ригу, взявшие Кёнигсберг. И не поговорить с ними, не спросить ни о чём, ни поблагодарить, чтоб услышали. Просто идут и идут. И марш этот заставляет думать 20-миллионный город и 150-миллионный народ. Знаете, а всё-таки мы им кое-что должны. Мимо мавзолея шагают берлинцы. И мы понимаем, что должны этим людям правду. Что как бы горе и гордость ни уговаривали нас отвернуться, нам стоит смотреть на них прямо. Нам стоит гордиться ими, гордиться тем, что они положили жизни. Но нам не стоит приукрашивать эту войну. Нам не стоит оправдывать этой колонной людей, в ней не состоящих, но виновных в её размере. Нам не стоит говорить, что так всё и должно было быть. Мы должны этим людям правду. Полную и сложную. И с горем, и с гордостью. Мы должны их помнить.