Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз — Впереди — Исус Христос. Многие литераторы Серебряного века с воодушевлением приняли октябрьский переворот и даже пошли буквально служить советской власти. Кто-то сделал это из романтических побуждений, кто-то из сугубо конъюнктурных. Причины были разными, но у всех этих историй был почти одинаковый конец: мучительные страдания и преждевременная смерть. «Обыкновенный царизм» сегодня расскажет одну из таких поучительных историй. Тем более, для этого есть замечательный повод — день рождения русского классика Александра Блока. И пускай его трагическая судьба послужит примером будущим поколениям творцов. В современном массовом сознании Блок воспринимается как поэт, писавший восторженные стихи о Прекрасной Даме. В реальности, своей прекрасной даме Любови Менделеевой (дочери знаменитого химика) Блок изменял с кем попало, а она ему с поэтом Андреем Белым. Впрочем, сегодня не про это. Вторая подробность про Блока, которую знает в России каждый школьник, заключается в том, что он воспевал революцию в поэме «Двенадцать» (пускай и весьма оригинальным образом). Но что произошло потом с «трубадуром революции», уже мало кто помнит. Что же, пора принять таблетку памяти. Октябрьский переворот Блок принял действительно с восторгом. «Вне зависимости от личности, у интеллигенции звучит та же музыка, что и у большевиков. Интеллигенция всегда была революционна. Декреты большевиков — это символы интеллигенции», — писал поэт. Блок считал, что бунт «чистых и первозданных» крестьян и пролетариата — это справедливое возмездие отвратительному миру дворянства и буржуазии (сам Блок, конечно, вырос в дворянской семье). Доходило до того, что поначалу он даже оправдывал разграбление собственной усадьбы. «И если даже руками грязнее моих (и того не ведаю и о том, господи, не сужу) выкидывают из станка книжки даже несколько „заслуженного“ перед революцией писателя, как А. Блок, то не смею я судить», — смиренно говорил поэт. В первые годы советской власти большевики активно назначали и выбирали Блока на самые разные должности во всевозможных комитетах и комиссиях, которые тогда росли, словно грибы после дождя. Однако по доброй традиции красные вскоре заподозрили поэта в «антисоветском заговоре» и в 1919 году чуть не расстреляли. Вскоре и у самого Блока от революционных эскапад нового режима стало наступать живительное похмелье. В июне того же года он описывает крестьянские грабежи уже без всяких глубокомысленных оправданий: «Загажено все еще больше, чем в прошлом году. Видны следы гаженья сознательного и бессознательного». В июле 1921 года известие о сожжении усадьбы в Шахматово для поэта стало страшным ударом. К тому времени он уже сильно голодал и тяжело болел (да, истинное отношение революции к русской интеллигенции было именно таким). У Блока начали выпадать зубы, он часто падал в голодные обмороки. Друзья и близкие отмечали, что поэт мучался от страшных болей, а врачи постоянно кололи ему морфий и советовали экстренно выехать за границу, потому что никакой нормальной медицины в стране рабочих и крестьян просто не было. Тогда супруга Блока обратилась с просьбой к советским властям выехать на лечение и вступила на Via Dolorosa бюрократического ада. Сначала Блокам наотрез отказали в выезде. Тогда Любовь Блок попыталась задействовать Горького и Луначарского. Помогло лишь отчасти: Блоку разрешили выезд, но ей — нет. Однако поэт к тому моменту был уже настолько плох, что самостоятельно не мог даже выйти из дома. В конце концов, семье Блок разрешили выезд, но не в Финляндию, а на Смоленское кладбище. Окончательное разрешение пришло в день смерти поэта. Он не прожил и 41 года. Символично, что перед смертью, находясь уже в полубреду, Блок порывался сжечь все экземпляры поэмы «Двенадцать».