Новости РыльскА

Физически не мог. Мне приносили тарелку жидкой каши или бульона. Я проглатывал её за три секунды, даже не чувствуя вкуса. А потом смотрел на пустую посуду, и меня накрывала паническая атака. Мне казалось, что эта тарелка — последняя. Что сейчас закроется дверь, погаснет свет, и я опять окажусь там, под бетоном, один на один с голодом. Я начал прятать еду. Это было сильнее меня, это был животный, неосознаваемый инстинкт. Когда медсёстры выходили из палаты, я прятал сухие корки хлеба под матрас. Запихивал сухари в наволочку. Засовывал кусочки сахара и недоеденные котлеты в карманы больничного халата. Однажды врач пришёл на осмотр, поднял мою подушку и увидел там целый склад подсохшего хлеба. Он посмотрел на меня с такой неимоверной жалостью, а я… я просто закрыл лицо руками и зарыдал, как маленький ребёнок. Я боялся, что он отберёт эти крохи. Я скулил и просил не забирать хлеб. Мне было стыдно за самого себя. Прошло уже много месяцев. Я дома. Вокруг мирная жизнь, полные холодильники, изобилие. Но тот подвал не отпускает. Я до сих пор не могу выкинуть даже огрызок яблока или засохший кусочек хлеба — у меня буквально не поднимается рука выбросить еду в мусор. В каждой моей куртке, во всех карманах сумки всегда лежат батончики и орехи. Я просыпаюсь по ночам от собственного крика, вытирая липкий пот, и первым делом бегу на кухню. Просто чтобы включить свет, открыть холодильник и убедиться, что еда есть. Что я не там. Но где-то глубоко внутри я знаю: часть меня так и осталась в том замкнутом темнотой подвале. Вместе с Сёмой. И с той капающей с потолка водой, которую я буду чувствовать на губах до конца своих дней.