ХАНША БАХУ-БИКА. [текст будет понятен только к тем, кто уже читал мою книгу «Хаджи-Мурат. Хаджимурад из Хунзаха»] «Однажды, в горном селении, меня не хотели пускать на кладбище. А меня там «ждали» несколько могил известнейших людей своего времени (эпиграфика, даты смерти) наибов и алимов, которые заняли свое славное место в истории Дагестана. Старик, который охотно вызвался показать мне их, у самого входа на кладбище вдруг остановился, положил поперек свой посох, вздохнул: «Женщинам нельзя». Я опешила. Потом деликатно переступила через посох со словами: «Я не женщина, а научный работник». В своем «Хаджи-Мурате. Хаджимураде из Хунзаха» я изо всех сил старалась следовать этому твердому прикладбищенскому заявлению, быть «не женщиной» - когда писала о хунзахской ханше Баху. Но здесь я позволю себе «сорваться». Иногда мне казалось, что ханша начинает управлять мной - молчаливо и строго следила за текстом, за каждой строчкой. Иногда она злилась на меня, и уходила, поправив на голове тяжелый платок, пропадала. Потом опять появлялась, напоминая о себе тонким звоном серебра на платье... Вместе с ней я почти десять лет боролась за власть - хитрила с этими странными и сильными русскими, ненавидела этого противного барона Розена, жлоба, и всех приверженцев несчастного Гебека и несуразного Сурхай-хана Сиухского, упрямо противостояла имамам, прогоняла их послов, но категорично отвечала на письма. Стояла на крыше ханского дворца, во время первой осады Хунзаха, сорвав с головы платок, призывая к мужеству хунзахцев... Злилась на этого мутного майора Карганова, который сбивал ее с толку, но так много обещал... Отчаивалась, когда срывались ее заговоры... Недоумевала, когда этот милый мальчик Гамзат, сын близкого друга ее отца, которого она растила у себя дома, вместе со своими сыновьями, возмужав, вдруг потребовал, бряцая оружием, освободить престол для него... Знала - у власти высокая цена. Вторую осаду Хунзаха я писала буквально кровью ее сердца, но разрывалось - моё. Две тысячи защитников осажденного Хунзаха против семи тысяч. Открылось предательство двоюродного брата Аслан-хана Газикумухского, ген.-майора, хитрого, умного, успешного. Которому она, после смерти мужа, доверяла, советовалась, на которого полагалась. Когда войска имама безнаказанно вытаптывали табунами на глазах осажденных их поля со всходами, она молила его о помощи, а он с нескрываемым наслаждением вытащил свой незаржавевший кинжал мести, припомнил старую обиду... Ханша, трусливо брошенная в эту минуту всеми союзниками (русскими, шамхалом, мехтулинским ханом) была вынуждена пойти на переговоры, отправив в лагерь имама своих сыновей. Всех троих. Вместе с ней я опустилась, нет, рухнула - на черный войлок, когда гонцы принесли весть об их убийстве в шатре имама. Вместе с ней шептала проклятие: «Пусть падет на мюридов свинцовый дождь, которые изрубили шашкой мои серебряные нити...». Тела ее сыновей еще не были преданы земле (раздетые до нага, искромсанные, они лежали у Тобота, брошенные на съедение птицам) когда она предстала перед ним - хозяйка дома и правительница, теперь - вдруг пленница. Без слез. Она сдержанно поздравила Гамзата: «С подвигами, каких еще не видел свет. И с новыми владениями». Затем, усмехнувшись, добавила: «Куда прикажешь мне удалиться из этого дома, доставшегося тебе по наследству от предков?». Но имам не стал парировать на это язвительное замечание ханши. Дал знак мюридам, ей тут же, во дворе, отрубили голову. Казнь (или убийство?) ханши была мучительной. Как передавал Абдурахман, после первого удара кинжалом в шею, она взмахнула рукой, вскрикнула: «Хватит!». Последовал второй удар и голова покатилась, в навозную кучу. Хунзахцы не простят эту кровь. Новый владелец дома ненадолго переживет ханшу. У власти - высокая цена. Но это уже в других главах. И я их писала, поверьте (или проверьте))) не как женщина, а «научный работник».