На новогодних каникулах мне попалась книга Петера Надаша «Любовь земная и небесная». Пока читала ее и параллельно потребяляла поп-культурный пласт, появились взаимосвязи, которыми хочется поделиться. Мы живём в таймлайне, где слово «сексуальность» стало универсальным ключом: им открывают и разговор о любви, и разговор о физиологии, и разговор о морали. Надаш точно фиксирует подмену: мы можем произносить одно, а иметь ввиду разное — и поэтому постоянно промахиваемся мимо предмета диалога. Для него важным стало другое: разница между разговором "о ком-то" и разговором "о чём-то". У греков любовь мыслилась через Эроса и Афродиту — то есть как встреча с силой, с образом, с “другим”, с кем можно вступить в отношения. В нашей же культуре любовь всё чаще превращается в объект наблюдения: “что-то можно разглядывать”, но “с кем-то можно разговаривать”. Надаш публикует статьи, которые вошли в книгу в конце 20го века. Но его мысли удивительно пригодны именно сейчас, потому что он говорит не о сексуальности в целом, а о том, как устроен язык и власть вокруг секса. После #MeToo секс из мейнстрима как будто отступил. Индустрии начали играть безопасно, аудитории начали судить всё через линзу дискурса. И какое-то время поп-культура была “красивая, но не horny”. И именно поэтому сегодня так заметен обратный ход маятника. Например, статья Dazed даёт почти репортажную иллюстрацию того, как секс возвращается в моду. И это больше не истории о любви и страсти, мы буквально пришли к “deviance”: к “filthier and messier”, к историям желания и подчинения, которые обсуждаются как симптом времени (в статье связкой называются Babygirl и Nosferatu). Автор описывает сдвиг последних лет: маркетинг кино снова охотно играет в эротику, а мемы, соцсети и мода возвращают сексуальный аппетит в публичность. Sex is back, and it is selling like never before. И мне кажется, что важно не то, то секса в целом “стало больше”. Он вернулся скорее как дискурс: как общая речь, поток клише и набор узнаваемых жанров. Это больше не запрет, а настройка того, как именно допустимо желать и говорить о желании. “Любовь — это дискурс между первичными эмоциями двух человек, но как только они начинают говорить, максимум, что они сообщают, — это то, в каких условиях они усвоили язык, который, как они думают, является общим для них обоих”. Это звучит у Надаша как психологическая мысль, но на самом деле это критика социальной сцены: как только что-то интимное становится произнесённым, оно сразу попадает в систему норм. В Dazed буквально описывают эту сцену: “нельзя открыть соцсеть” без потока контента, который делает мем из кинки и превращает желание в повторяемый формат. В этом смысле хорни-дискурс выглядит как новая дрессировка масс: он учит, что считать возбуждающим, как это обозначать и какой жест будет считаться “смелым”, но приемлемым. Недавние события с «Грозовым перевалом» выглядят особенно интересно. Мы наблюдаем как классический роман превращают в актуальную “машину напряжения”. В интервью режиссерка фильма говорит, что хотела вызвать сильный “эмоциональный отклик”, “первобытный, сексуальный”. А параллельно в интервью и новостях обсуждается “взаимная одержимость” замужней Марго Робби и вполне свободного Джейкоба Элорди и даже их “созависимость”. Часть аудитории прямо считывает это как элемент промокампании, сравнивая с другими эксцентричными промо. Получается, интимный язык заранее зашит в виде публичного эффекта. Мы снова не разговариваем “с кем-то” — мы разглядываем “что-то”, а именно историю желания как зрелище.