Возвращаюсь из Никитино. Последняя поездка в этом году. Закрыла сезон. Это всегда как-то невероятно умиротворяет. Это всегда грустно. И одновременно очень обнадеживает. Потому что дает уверенность в том, что дальше - весна. Надо убрать все матрасы, одеяла, подушки, все скатерти и полотенца, всю одежду - в мешки. Так там не поселятся зимой мыши. Надо срезать все кусты - флоксы, пионы, золотые шары. Раньше, когда были живы папа и мама - мама еще кутала розы, а папа занимался ульями с пчелами. Надо убрать с улицы в сарай бочки, лавочку, стол. Закатить внутрь старой бани тачки. Надо сгрести и сжечь осенние листья. Перекопать и удобрить небольшой огород. Насыпать в кормушки корм птицам. Нет, конечно, я не успеваю, да и не могу сама все это сделать. Потому и грущу. Вспоминаю, как это было с родителями. Папины тонкие стройные красивые ноги в мурашках перед тем, как он залезал в холодный осенний пруд, чтобы вытащить оттуда насос на зиму. Маму, которая сгребая листву, за секунду раздевалась до купальника и ловила, как только оно выглядывало, последнее осеннее солнышко. Багажник папиных жигулей, загруженный тыквами, банками с огурцами и грибами, корзинку с терном, мешком картошки. Я вот натопила вчера дом и баню. Сидела на полке, грелась, оттаивала и вспоминала. Вспоминала… Ночью зябко вышла во двор. Блестит пруд. Звезды уже не такие высокие как летом. Потрескивает под теплой струей ночной предзимний иней. Тихо. Сонное мягкое тело за две минуты ночного холода сжимается, и возвращение под еще теплое старое тяжелое одеяло кажется совершенно сладостным и волшебным. Под одеялом прижимается ко мне Ленька. Во сне мама жарит оладьи, папа подкидывает дрова в печку. Я просыпаюсь, одеваюсь, чищу на улице зубы ледяной водой, выключаю пробки, запираю дом, придавливаю кирпичом дверь гаража и уезжаю. Чтобы снова приехать в Никитино на майские праздники. Это уже скоро.