«Новогодний чудо гусь» (часть третья) Прошло полчаса, потом еще, и еще, и это было серьёзным нарушением рецепта выписанного мной из журнала «Еда». Но гусь всё ещё был таким же жестким и резиновым как и прежде! «Старший» и «Младший» смотрели на папу и хохотали. Видимо, моё лицо выдавало меня с потрохами: У папочки гусь-не-гусь! Резинка! Аааа! Гусь-шайба папкин! Можно в хоккей играть! Ууууу! Буль-буль, но нет! Но нет, нет-нет!Безнадёжный гусь! Гусь-пупусь! Гусь-плавусь! Сыновья полезли за хоккейными клюшками. И поджидали с ними у края огромной «икеевской» кастрюли. Вдруг да выскочит? Это же вбрасывание! И тут растеряться против канадцев никак нельзя... В итоге я плюнул на гуся, отрубил энергию и бросил его остывать в отваре. Остывал он мучительно долго. Через три часа (или даже позже) я извлёк упрямца и, разместив на блюде размером под цельного запечённого порося, принялся натирать всеми возможными средствами. К рецепту я добавил мускатный орех, хотя уже тогда чувствовал — никакие улучшения мне не помогут. Гусь натирался очень хорошо. От специй он помолодел, и порозовел, и ещё больше раздался в плечах. Правда, в мыслях меня неотступно преследовала крохотная приписочка на фото в журнале возле рецепта: «У гуся есть единственный недостаток — у него много веса, но недостаточно мяса в пересчете на вес». Неприятная такая приписочка! «Старший» и «Младший» притихли и глядели, как пеленал я растёртого на славу гуся в свежайшую пищевую плёнку, гладкую и прозрачную. Гусь пеленался, смиряясь с судьбой и пропитываясь (как сказано было в рецепте) божественными нектарами, способными (это уже от меня) исцелять и увеселять всякого страждущего. Прямо как нас от простуды! Горчичник ему на попку! И ветками обтыкал! И попку! Такое есть нельзя. Нет-нет. Это на праздник! Это мы не будем! Время спустя гусь отправился в холодильник, а разбойники отправились спать. По журнальному рецепту полагалось за два часа до готовки вытащить тушку, распалить антрацитом печь и, нафаршировав птицу клюквой и яблоками на масле сливочном со специями, отправить оного в духовку. Я добавил чернослив, добавил кардамон. Я нафаршировал его так, что если бы он взорвался, то... Я утыкал его палочками, чтобы он не распеленался в духовом шкафу и не схватил простуду! И, конечно, я снял с него плёнку (иначе как-то странно было бы) и укутал его фольгой. Всё же он был грандиозен! Ему надо было наконец помягчеть телом! Хоть бы и в фольге! Было пять вечера тридцать первого декабря! Женя Лукашин с друзьями уже отправился в баню! Я уменьшал, прибавлял, уменьшал, поливал, прибавлял, поливал, добавлял жару. В девять вечера гусь всё ещё был атлетом. Стальные мышцы. Крепкий торс. Чёртова холмогорская порода! В одиннадцать я поставил его на стол. Он был тёмен от ярости и вовсе не таял во рту. Всю вину я возложил на отвар. «Старший» и «Младший» улопались лимонадом с пирожными, и было им совершенно всё равно! Радость плескалась в счастливых глазёнках, отражаемая светом новогодних гирлянд. За столом меня все утешали как могли. Я грыз тушку «гуся холмогорца» и в толк не мог взять, какого черта он не был просто засунут в духовку, на медленный малый огонь, часов на десять, и было бы всем счастье? Мы выпили шампанского и нам стало так хорошо. И Бог с ним, с гусём этим, подумалось мне! Да и с рецептом тоже.. Отвар оставшийся от гуся я решился вылить только на утро первого января. Он был многокомпонентен, в нём могла бы зародиться разумная жизнь, но вместо этого. С уходом отвара померкли звёзды Мишлен. Я засунул старый журнал «Еда» в шкаф и погрузился в праздники. И знаете что? Если теперь на меня нападает блажь сделать что-нибудь этакое по волшебному рецепту, я закрываю глаза и вспоминаю резиновую тушку холмогорского монстра и начинаю готовить задуманное по-свойски, с собственным верным прищуром, который (если не смотреть в поваренные книги) не подводит меня никогда. С Наступающим Новым Годом! И да пребудет с вами Счастье! Всегда и искренне ваш, Сергей Цветаев.