Нарративный шум

Минувшая ночь прошла у Сони Драпук, восходящей звезды «Роспиара», в яростных спорах. Молодой ее человек Орандир, студент Высшей Бурсы свободных экономических наук, пытался втюхать тезис, что зло нейросетей совсем не в том, что они лишают куска хлеба мильоны офисных прощелыг, а в том, что они подрывают сакральность всякого искусства. - Ты посуди сама, Соня, ведь творить - это дар, что оставил нам творец, это то, что отличает нас от животных. Творчество рождается в сумраке - на брачном ложе сознания и души, иными словами, акт созидания - это мистический «черный ящик», где временами рождаются шедевры - и лучше нам не совать в него свои потные ручонки. Но дьявол не дремлет, он продает нам анализ данных, то есть разложение на части - как познание, что дескать ведет нас к лучшему миру через прогресс. Спасибо, вкусили уже однажды этого прогресса - и были изгнаны из райского сада. То же готовят нам и нейросети. Нам кажется, что это новый рай, только это дорога в ад. Вот вооружённые злой силой американской Nvidia серваки разложили на наночасти и алгоритмизировали всю музыку мира - и готовы собрать на твой вкус вторичный, но свежий квази-хитец - хочешь в стиле Модерн Токинг, хочешь - Анны Асти, но голосом Гриши Лепса. Машины подражают Достоевскому и Чайковскому, Ренуару и Да Винчи, Ридли Скотту и Аль Пачино, но никого никогда от их поделок не торкнет. В них нет души. - Орик, котёнок мой, ты горячишься зря. На заре цифровой эпохи люди с радостью читали спам, потому что это было в новинку. Опьянение нейронками пойдёт на спад, когда они выйдут на свой пик коммодитизации. Пока у нас не было массовой грамотности и книгопечатания, не существовало и покетбуков с одноразовыми романами. А сейчас: интернет провозгласил свободу писательства, вот и живём в царстве графомании. Демократизация медиа-производства неизбежно приведёт к тотальной и грандиозной медиа-свалке, но тем жарче начнётся охота за подлинностью. А сейчас давай наслаждаться моментом, пока все в новинку. Сarpe diem. Благодаря навыкам подделки, что подарили нам нейросети, мы можем отдавать дань величию мастеров прошлого. Помнить их. Может хоть так заставим их вспоминать в пучинах все нового контента. Многие ли твои сверстники знают Андрея Платонова, например? Кофейное ускорение Рванов стоял перед машиной, что называлась у заграничных товарищей «эспрессо», и думал долго — про вещество жизни и про то, как она входит в человека с питьем и выходит работой. Машина была никелевая, с краниками и трубками, будто самовар, только для городского одиночества приспособленный. Он нажал на рычаг один раз — пошла чёрная влага в стакан. Потом нажал второй — по рассеянности душевной или по тоске, что требовала больше густоты от жизни. И обе порции той силы кофейной упали в пену его капучино, смешавшись там в одну общую страсть. Рванов выпил это питьё и почувствовал, как время в нём начало сжиматься. Не замедляться, а именно сжиматься — делаться плотнее и короче, будто пространство между секундами стало уходить в никуда, оставляя только действие без промежутков. Товарищ Прокофий сидел рядом с бумагами, называемыми «пресс-релиз» — это было описание правды для масс, только краткое, чтобы массы не уставали от подробностей. Обычно такие бумаги писались медленно, с думой о каждом слове, потому что слово — оно как кирпич в здании смысла, неправильно положишь — всё строение упадёт. Но Рванов после двойного кофе начал писать так, что буквы сами выскакивали из-под карандаша, будто торопились родиться на свет. Прокофий тоже подхватил это ускорение — не от кофе, а от близости к ускоренному человеку. И они вдвоём за час написали столько пресс-релизов, сколько раньше за неделю не управлялись. — Вещество это кофейное, — сказал потом Рванов, — оно не человека ускоряет, а убирает из него медлительность природы. Человек сам по себе быстрый, только природа в нём тормозит, жалеет его силы. А кофе эту жалость отменяет. Прокофий промолчал, потому что устал от скорости и хотел обратно в медленность, где можно думать между словами…