Шостакович – Козинцев: великий тандем Боже мой, каким ужасным был экран, расстроенным – пианино, грязным – помещение. И каким прекрасным кажется мне теперь этот просмотр, где играл свою первую музыку для кино Шостакович, — вспоминал Григорий Козинцев о представлении репертуарному комитету музыкальных номеров к «Новому Вавилону». 😊О тандеме режиссера и композитора рассказывает Татьяна Ефимова Видеть и слышать Процесс создания фильма Козинцев сравнивал с медленным умиранием идеи. В письме Шостаковичу он писал: «Множество людей, не покладая рук, стараются все это (как им кажется, “несущественное”) ужать, урезать, превратить в элементарное, испробованное, безопасное». Однако «незначительное» все же находилось. Обнаруживалось в эскизах Шостаковича. Тогда оживали предчувствия, предвидения, далекие воспоминания: «Услышав Вашу музыку, я слышу свой замысел – самое в нем для меня дорогое». В кинематографе Козинцева особняками стоят шекспировские трагедии. Не перестает будоражить, как «Гамлет» и «Король Лир» являли себя миру – то было поистине «рождение трагедий из духа музыки», который носился над режиссером еще до составления смет, этапов планирования, раскадровок и произносимых слов: «Камера, мотор». С образов не только видимых, но и слышимых начинался «Гамлет». Одновременно видел и слышал Козинцев Офелию, безвольную и беззащитную в стенах окружающего ее замка. Шостаковичу он описывал ее как девушку-полуребенка, которую «превращают в куклу, заводную игрушку с искусственными движениями, заученной улыбкой», а мир несвободы вокруг нее представлял сквозь призму музыки: «Хотелось бы в однообразной механичности танца выразить бездушие, бесчеловечность». Казалось бы, что уж такого зловещего может быть в простом безобидном танцевальном номере? Разве может марионетка вселять ужас? Cледуйте за нами ВК #Шостакович120