The Moscow Times. Мнения

Власть держится на страхе: не стало страха, не стало и советской власти Выдержки из воспоминаний о 16 октября 1941 года политолога Георгия Мирского (1926–2016), были опубликованы на сайте «Эха Москвы»: Я никогда не забуду этот день – 16 октября 1941 года... Единственный день в моей жизни, когда не было никакой власти вообще, никакого начальства, ни милиции, ничего. Немцы уже прорвали фронт, мы об этом узнали уже потом. 16-го утром я выхожу на улицу Горького и вижу что-то совершенно непонятное: мчатся вереницы машин – а тогда все служебные машины были черные «эмки», М1, и у всех на крышах привязаны какие-то чемоданы, узлы, мешки. Все драпанули, начиная с генералов в штабе, потом все офицеры, похватали семьи, чемоданы, и рванули туда, на восток. Профессор-литературовед Леонид Тимофеев записал в дневнике: «Для партии и вообще руководства день 16 октября можно сравнить с 9 января 1905 г. Население не скрывает враждебного и презрительного отношения к руководителям, давшим образец массового безответственного и преждевременного бегства». Начальники без оглядки бежали из Москвы, считая, что война проиграна. Поразительно, какими трусливыми они все оказались. Бежали, не видя врага, те самые люди, которые других отправляли умирать на поле боя! Запрещали сдаваться в плен даже в безвыходной ситуации – требовали застрелиться! Журналист Николай Вержбицкий: «16 октября 1941 года войдет в историю позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в историю Москвы. И кто навязал нам эту дату, этот позор? Люди, которые трубили о героизме, несгибаемости, долге, чести…» Сталин словно растворился. А с ним - партийный аппарат. Куда-то пропали чекисты, попрятались милиционеры. Режим разваливался на глазах. Он представлялся жестким, а оказался просто жестоким. Выяснилось, что система держится на страхе. Исчез страх, а с ним – и советская власть. Люди свободно говорили, ничего люди не боялись. Стала ясна слабость системы, казавшейся столь твердой и надежной, ясна безответственность огромного и всевластного аппарата, трусость сталинских выдвиженцев. Думали только о собственном спасении, бежали с семьями и личным имуществом и бросали столицу на произвол судьбы. Организованная эвакуация превратилась в повальное бегство. Москву спасла столичная молодёжь, считавшаяся изнеженной и не готовой к суровым испытаниям. Она заслуживает высочайшего уважения. Московская молодежь стала живым щитом, заслонившим город. Сколько славных, талантливых, не успевших раскрыться молодых людей погибло тогда в боях. Далеко не все москвичи боялись прихода немцев. Литературный критик Эмма Герштейн вспоминает, как у ее соседей по дому собрались друзья уговаривали друг друга никуда не бежать: «Языки развязались, соседка считала, что после ужасов 1937-го уже ничего хуже быть не может».