Мохолит

Оказывается, завершился второй сезон эмигрантской литературной премии «Дар». Уже говорилось, что смысл этого проекта в попытке сделать русский язык языком русофобского общения, не всем удобно подвывать на грае, грае, воропае. В этом сезоне премия не смогла обеспечить критическое сопровождение, поэтому запустила проект «Слово Клоду», где финалистов оценивала дегенеративная языковая модель. Впрочем, особой разницы с иными критиками как будто и нет: Россия в романе — не страна, а судьба. Не географическое пространство, а экзистенциальная ловушка. Можно уехать из России, но нельзя уехать от России. Как-то так и представляется либеральный лимб. Над полем с незрелой сурепкой бесконечное серое небо, откуда безостановочно льётся: «Можно перестать быть русским, но перестать быть русским — это так по-русски». И так целую вечность врачуют невроз, покуда преисполнившийся носитель не падает в сидерат. Затею с нейросетью придумал культуролог Михаил Эпштейн (1950). Читая его неубедительное теоретическое введение, понимаешь, насколько же дремуче выглядит эта литературная институция, буквально какие-то 1970-е, когда чемоданы паковали словно бы носители истины. У современной эмиграции та же уверенность (без неё, пожалуй, нечего делать вовне), но подкрепить её можно разве что активированным углём. Как ни крути, Солженицын был куда могущественнее Грибачёва, не говоря уже о том, насколько Бунин превосходил всех. Впервые в отечественной истории оставшиеся умнее, радикальнее, свободнее, талантливее отбывших. Критика от нейросети — это же такой жест молодящегося старика, дескать, и мы не чужды стране пиздюшачей удали, приходи к нам играть! Нет, седовласые, приберегите свои флоппи-диски для людей с прорезью. В качестве подтверждения пришлось прочитать пару финалистов. Вот «Шатц», дебютный роман Юрия Троицкого. Если писать рецензию на эту книгу от «Freedom Letters», назвать её следовало «Кац, Шац, Альбац». Увы, критиковать здесь сложно в силу типичности материала. В России в год выходит два-три десятка романов той же тематики, того же языка, той же компоновки. Троицкий написал то же самое, что и здесь, только хуже. Речь опять о скачкообразном, с детства, взрослении через набор инициатических ситуаций, о сентиментально-криминальных воспоминаниях, сдобренных банальными культурологическими обобщениями. Между кадрами нет хотя бы простенькой склейки, повествование может прыгать через десятилетия, что сразу же делает роман легче кленовой семечки. Переходы, связочки — это ведь сложнее всего, нужно как-то заставить двигаться руки и ноги, мало пришить их к туловищу. Причём этот штрихпунктирный кадавр даже мошеннические схемы толком не описывает. Вот герой устраивается юристом в подставную фирму, и кажется, что сейчас-то тебе поведают как проводят миллионы, но — хоп! — герой уже в оперчасти Бутырки, где его вербует представитель ФСБ. Начинается идеология. Она не в ФСБ, конечно: Валяясь на растянутых пружинах вонючих тюремных шконок, мы часто обсуждали, как происходит вербовка. У тюремных шконок нет пружин. Основание ячеистое, из сварных полос. И сразу понятно, что автор придумывает, причём придумывает незамутненно, даже не допуская мысли, что реальность может быть чуть другой. Поэтому и свадебка в романе пьяная, и рабочий человек показан ущербным, и российская ракета в финале делает пожежу, всё, абсолютно всё объясняется этими «пружинами вонючих тюремных шконок». Не в том дело, что Троицкий не проминал — это не нужно, он попросту не интересовался, покорно шёл за стереотипом, ведь «Дар» и тем более «Freedom Letters» отбирают послушную, предсказуемую литературу. Спустите воздух из велосипедного колеса — таков запах их прозы: На мой жесткий диск записывались неудаляемые алгоритмы неполноценности. Дышите полной грудью, друзья. Лучший дар писателя — это свобода письма.