Мохолит

Современной критике необходим современный понятийный аппарат. Вот, скажем, поколенческая теория. Это где про бумеров, миллениалов, зумеров. Весь этот вздор раз за разом прилаживают к русской литературе, хотя западная мерка явно ей не подходит. Например, бумеров в российской истории просто не существовало. Беби-бум — это взрывной рост рождаемости на Западе 1940-1960-х, когда абсолютное число рождений и СКР резко перекрыли предвоенные показатели. СССР же лишь худо-бедно возместил провал военных лет. Для сравнения: СКР в США 1939 года 2.172 (2,466,000 рождений), а в 1959 уже 3.670 (4,244,796). СКР в СССР 1939 года 4,94 (6,286,000 рождений), а в 1959 уже 2,626 (5,264,000). Можно взять другие года (для США это не самый высокий, а для СССР не самый низкий), но суть понятна: огромный рост рождаемости у одних, скомпенсированное падение у других. Соответственно, разные ценностные установки, прошлое, достаток, судьба поколения. С миллениалами сродства больше, но сравнивать поколение, родившееся на пике западного благополучия и наш подвально-клеевый период как-то неизоморфно. Или вот автор. Есть ли в современной русской литературе авторы? Автор — это ведь ещё и сложная юридическая категория, вписанная в правовую традицию. Автор начал бороться за свои права только в начале XVII века, причём по оказии: английский парламент решил посредством автора прижать монополию издателей на владение текстом. Полноценную субъектность автор выцарапал только к концу XVIII столетия через долгие судебные тяжбы с печатниками. Если учесть, что книжный рынок России монополизирован империей Олега Новикова, можно ли говорить о том, что в России есть авторы? Люди пишут и Гражданский кодекс есть, но существует ли автор с реальным выбором, вознаграждением, защитой? Скорее, у нас есть делачи и словачи. Очень много делачей. Это по Хлебникову слова. Кстати, он ещё предлагал литературу письмесами называть. Письмесей у нас вообще в избытке. Современный литературный критик должен чем-то напоминать фриковатого социолога Симона Кордонского, считающего, что, прежде чем говорить о России, нужно разработать подходящий методологический аппарат. По его мнению, в России нет коррупции, лишь «специфика отношений промысловых сообществ». Среднего класса тоже нет, есть сословия. Своих студентов Кордонский может отправить сидеть у крыльца сельпо, чтобы вечером из случайных наблюдений попробовать наковырять какую-то структуру. Литературной критике стоит заняться такими вот косвенными наблюдениями. Совершенно ясно каков будет очередной роман Александры Шалашовой, а вот продолжит ли укорачиваться её платье — вопрос действительно неопределённый. Когда-то Кордонский ходил с учениками в книжные измерять рулеткой длину полок. По их размеру социолог довольно точно вычислил читательские пристрастия россиян (самые длинные оказались у «исторической» беллетристики). Вот и критике нужно измерить что-то такое, даже не вполне литературное. Например, индекс бабушки. Пока не очень понятно, что он может означать, но у молодой литературы такие котировки точно есть. Главное найти понятия, наиболее приближенные к реальности, а там слоевище план покажет.