«День за днём» Анны Фишман (2003) можно было бы здорово просмеять. В конце концов, автогероиня на «эмигрантском маршруте» быстро оказывается в Израиле, так как Россия воюет со своими соседями. Но по мере чтения желание гаснет. Всё же хочется выяснить, почему автофикшн настолько дисциплинирован. Его придумали, чтобы сбежать из-под иерархий, но горизонталь быстро превратилась в плац. Вот писала Фишман фанфики по Поттеру, писала фэнтези, читатели просили проду о львице и её львенке, а потом хоп — Лэнг, Нельсон, Дидион, Эрно, да ещё и с таким начётничеством: «В книге “Нежные точки” Эми Берковиц признает вслед за исследователем Дэвидом Б. Моррисом, что…» Слоевище. Это всё слоевище. Автогероиню мучает постоянная головная боль, о природе которой она пытается рассказать. Вопрос поставлен отличный: если чужая боль недоступна нам в каком-либо опыте, как мы можем говорить о боли в принципе? Фишман взяла это наблюдение у Витгенштейна, но, увы, в книге нет ни единой мысленной или художественной ситуации, которая бы раскрывала смысл эксперимента «Жук в коробке». Героиня и сама признаётся: Открыла блокнот, решила записать свои мысли. Поняла, что мыслей у меня нет. Тем не менее, текст был написан и даже издан. Зачем? Суть инвалидного, травматизированного письма в том, чтобы выработать свой частный язык, на котором имеет смысл говорить о своём же опыте. Чужой — недоступен, он за семью печатями, из-за чего пишущие автофикшн напоминают собрание слепцинь, которые щупают друг другу субмаммарную складку. А вот моя практика, а вот моя ситуация… Когда опыт пересекается — каким бы нелепым или типическим он не был — участники испытывают апофению. Так, текст вспоминает «сцену из эссе Сони Хубер The Lava Lamp of Pain»: После очередного приема у врача героиня, страдающая от хронической боли в суставах, не получив никакой помощи, выходит из больницы и, остановившись на парковке рядом со своей машиной, плачет, кричит и ругается. Почему-то мне заполнилось, что в моменте острого горя и бурлящей ярости она поднимает к небу мокрое лицо. Вероятно, Фишман так же бы впечатлило то, что кто-то отдёрнул руку, когда обжёгся, или накричал, когда разозлился. Интерсекциональная теория утверждает, что социальные характеристики формируют опыт человека, который конструирует и подтверждает значимость этих характеристик. Такое круговое отношение. Фишман определяет себя как писательницу, эмигрантку, еврейку, у которой болит голова, и её головная боль становится следствием и подтверждением того, что она писательница-эмигрантка еврейского происхождения: И всё-таки вопрос, как так вышло, что я заболела, не дает мне покоя. Может, виноваты родители, не подготовившие меня к взрослой жизни? Или европейские политики, ответственные за мучительные бюрократические процедуры, которые нужно пройти, чтобы получить немецкий вид на жительство? Или виноват Владимир Путин, развязавший преступную войну? Естественно, от пребывания в такой дурке голова б заболела у каждого. Зачем же тогда там находиться? Как вообще можно было променять замечательного «Гарри Поттера» на субтильную прозу Эрно? Ответ прост. Если ты полагаешь, что опыт пересекающихся угнетений создаёт непереводимую границу между группами и людьми, то это наделяет тебя уникальным статусом, который легко обналичить в таких курсовых, как «День за днём». Под картинкой была подпись: Женщина, страдающая головной болью напряженного типа. Ну что ж, вот она — моя новая идентичность. Блин, ну офигительно же было, когда Драко Малфой «зарывался в мягкие каштановые волосы» Гермионы. Ну классная же любовь! Зачем было прибавлять сюда совсем другую Джоан!? Слоевище буквально похитило подростковые шалости, заменив их писаниями некрасивых постных людей. И вот милый автор вынужден изъясняться на языке студня. А фанфик называется «Объединённые созвездием». Там то, чего мы всегда хотели.