В «Кадише» Аллена Гинзберга, неучтивой поэме, посвящённой умершей матери, есть строка, где родительница сравнивается со старой пожарной лестницей. Смелая и при этом знакомая поэтика. Спустя полвека, на перекладных, она добралась до нас через Оксану Васякину. В литературе интересен первый, тот, кто придумал и при этом понял смысл открытия, остальной послед лишён силы и важен только для тех, кто его принимал. Успех Васякиной связан с тем, что она писала для сообщества, которое в любом случае потребило бы её тексты. Чем заряженнее такое сообщество, чем влиятельнее его перекрывает палец, тем мощнее напор. С учётом прогрессистского настроя «руки» струя получилась острой. Поэтому за Васякиной нет очень важного ощущения прореза, пролома чего-то сопротивляющегося, не готового к явлению нового — наоборот, встречная готовность. Наверное, осознавать это неприятно, из-за чего, по идее, Васякину должна бодрить критика, придающая её текстам то, чего они лишены. Не зря в «Эти люди не знали моего отца» поэтесса столь яростно настаивала на отчуждённости даже среди своих. Довольно смешной маркетинг. Новый сборник Васякиной называется «Такого света в мире не было до появления N.». Сразу понятно, что это тональность старого разговора. Ещё в трилогии Васякина пыталась повторить успех своего первого предложения: Свет был хороший, и ветра не было. Свет был, как в августе, золотой. Шедевр. После такого не важно каков будет дальнейший текст, его понимание задано единственной строчкой. Свет был хороший — это как море было большим, то единственное, что можно и нужно сказать о свете, и тут же его удвоение августом. Попробуйте после «море было большим» добавить необходимое. Не получится. С тех пор Васякина безуспешно пытается повторить свет. Искусство — это ведь и есть попытка повторить свет. Читаем в свежем сборнике: Джинсовка хлопает на ветру, мотор гудит, слияние звука, запаха и розового закатного света баюкает. На розовый свет наступает темень сна. И всё в таком духе. «Мне казалось, сквозь ее глаза цвета весеннего льда бьет свет». Очень русское чувство — осознание, что не можешь повторить. Тем не менее, Васякина продолжает пытаться, причём опять через сообщество, то есть теми же темами, взглядом, словами. Видна слабость стратегии: сообщество может исчерпаться и надоесть. К тому же оно всегда было опереточным, ненастоящим. Нельзя без усмешки воспринимать признания, что героиня в уме хранит взрывчатку: для тайной террористической организации в которой состоят женщины и дети борющиеся против патриархата Человек из компашки Гинзберга совершил убийство, Керуак с Берроузом помогали заметать следы. Наказания в целом удалось избежать, но это определило разбег литературных заводил. То есть банда нарко-гомиков из Колумбийского университета изначально навела шороху. Вряд ли писателю так уж необходимо нечто подобное, но он точно не должен ограничиваться декларацией намерений, разыгранной на безопасной территории языка. Поразительно, что по отношению к Васякиной не замечают, что она стоит перед чертой, что она так и не отворила муравьиную калитку. Ну вот не пересекла писательница границу, не трансгрессировала как Поттер. Из-за чего? Наверное, дело опять в сообществе, тягу которого тяжело преодолеть. Это для всех так. Например, в умеренно националистической среде ценятся романы Дмитрия Конаныхина. Ему удобно говорить, что его поддушивают, не дают доступа к читателю, ведь реальной конкуренции романы Конаныхина не выдержат, потому что попросту плохо написаны. Вот и Васякина осталась в границах ожиданий своей аудитории. С другой стороны, отзвуки Васякиной уже можно повстречать в самых неожиданных местах. Например, в совершенно сетевой «Дурке» Гектора Шульца больной заявляет, что у него в трусах умерла юная волжская вобла. Наверное, так хотели высмеять. Хотя тем самым придали преступности, которой всегда недоставало Васякиной. Свет был, как в детстве, утраченный.