От этой книги были завышенные ожидания, за которые заранее было стыдно — нельзя подогревать себя за счёт чьих-то страданий, тем более, Ирина Петрова была не обязана удовлетворять любопытство, как оно там, в осаждённом Луганске. Конечно, это не были ожидания от анархии или, тем паче, боевых действий. Ещё до чтения зналось, что дневник будет посвящён тем психологическим и бытовым сдвигам, которые говорят о войне достовернее пушек. Но книга получилась слабой даже в этом отношении. В ней едва набирается пять авторских листов, что не позволяет создать ту протяжённость, когда фатально раскрываются самые повседневные вещи. Люди возле войны иначе видят привычное, их рок в том, чтобы найти пищу или поймать радиоволну, не по своей воле сделать что-то обыденное чем-то героическим. Ирина Петрова тоже кладёт гвоздь в стакан и пытается купить стул, но этого, всё же, мало — мало не для человека, а для литературного памятника, свидетельствующего ещё одну осаду. Уже умерший автор написала гораздо больше, но книга от «Ruinaissance» по каким-то причинам получилась слишком тоненькой, да ещё и в кратком промежутке 2014-2016, хотя подзаголовок обещал хронику 2014-2021 годов. Четыре записи о 2014, тринадцать о 2015, одна о 2016 (годы не всегда соответствуют временному контексту), вот и всё. Строго говоря, это даже не дневник, а отставленная от дня переживания рефлексия, суммирующее размышление ЖЖ. Его вела сложная личность. Ирина Петрова закончила психфак МГУ, из-за чего могла высокомерничать даже в столице, что уж говорить про Луганск. Её записки от мужского лица довольно мизантропичны: Обстрел начался, когда я ехал на маршрутке. Я соскочил на ходу и забежал в ближайший двор. У подъезда стояло несколько человек. Нестарый мужчина с огромным животом лепетал: — О, зачем я послал жену за мясом?! Это, в частности, был один из представителей «мирного населения». Так незамутненно беспокоиться о жене мог бы и великий, неподготовленный к жизни академик, и полусвятой обыватель, и вообще русский тип. Петрова не отягощена моральными обязательствами отечественной интеллигенции, она холодна, как технарь, скорее препарирует, чем сочувствует. За осадой наблюдал жестокий человек, отстранившийся от любых жалоб и обличений. Он бесстрастен настолько, что даже не кажется злым — скорее, нигилистичным, до того внимательным и к низости, и к подвигу, что уже не видит между ними разницы. Это делает взгляд Петровой добела раскалённым, но на таком скудном материале он просто не успевает сфокусироваться в прожигающий что-то луч. Политически дневники весьма сдержаны. Как рыцарю бы не пришло в голову обосновывать несносность черни, так и Петрова почти не уделяет внимания украинству. Для неё это поражение в классе, что-то обиженное и потому столь кичливое. Петрова описывает, с какой надменностью ещё до войны украинские интеллектуалы смотрели на подстраивающихся под них восточных коллег. Принятие того же дискурса не избавляло от запятнанного происхождения. Ты с востока, значит, второсортный и порченный. Ничто не предвещало гражданской. Существует гипотеза, почему русские горожане до 2014 не оказывали системного сопротивления украинизации, которая не только понижала их статус, но и культурно была слабее колонизуемых. Помимо прочего, дело ещё и в том, что рядом находилась Россия, куда можно было без проблем переехать, и активу юго-восточных городов Украины проще было эмигрировать, нежели бороться за свои права. «Выход» победил «голос». Петрова была из числа оставшихся, но заняла при этом позицию наблюдателя, разочарованного чуждостью обращённых к ней проектов. Пожалуй, в этом и есть трагедия Донбасса, на который одновременно смотрели с ненавистью к чужаку и с незаинтересованностью в своих. Пусть «Луганский дневник» короток, слаб в стилистическом и интеллектуальном отношениях, но это весьма точный документ эпохи. Он непременно понадобится будущему историку или писателю, собравшемуся писать об этой смутной поре.