На снимке встреча толстожурнальной делегации со школьниками. Восторг от лицезрения русских писателей можно оценить по положению троицы на первом ряду. Наверное, это друзья, вот прямо стивен-кинговский типаж провинциальных подростков, опечаленных тем, что они, как Дороти, не в Канзасе. Лекция — это буквально худший формат, который можно избрать для общения со школьниками. Дети и так приуныли, что их позвали под речи взрослых, а если те ещё и сидят, как в президиуме, жизнь кажется конченной. Но лекция — это удобно, ничто не заставит отказаться от её доступности, как даже прилёт не может остановить начальство от желания выстроить личный состав в коробку и зачитать речь. Когда я пришёл работать в школу, наибольших усилий стоило изжить привычку конспектировать учебник. Дети были недовольны, что их, к примеру, делили на группы по странам-участницам Первой мировой, выдавали набор источников и с опорой на них просили сформулировать позицию государств — что это такое? Зачем? Давайте мы лучше законспектируем. Казалось бы, ну что может быть скучнее переписывания параграфа? Тем не менее, детей приучили к тому, что можно бездумно копировать текст, сдать его, получить оценку и отбыть в небытие. Это лишь в моменте кажется, что подпёртая рукой голова является актом сопротивления. Ещё с полсотни принудительных сборищ, и подчинение войдёт в привычку, его практики перенесут в собственную жизнь, опробуют на домашних, и уже в 2050-х в библиотеке Козельска несчастные внуки будут с такой же тоской слушать состарившуюся Васякину. Ритуалом держится мир, но им же его можно убить. О чём есть великое исследование Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» про то, почему кончина СССР оказалась такой неожиданной, но никого в целом не удивила. Замученный ритуалами советский человек научился ускользать от них прямо во время их отправления — Юрчак собрал преимущественно столичную, но весьма обширную базу примеров, когда граждане лишь внешне участвовали в социальных ритуалах, понимая, что реальной силы они не имеют и всё решено заранее. Поэтому на собраниях, исполнив формальности, люди читали, вязали, общались с друзьями, играли — в общем, пользовались той странной формой свободы, в которой обычно отказывают Союзу. Это сделало его ритуалы пустотелыми, как птичья косточка. Когда она переломилась, никто особо не удивился. С таким же перформативным ритуалом мы имеем дело на этой картинке. Неважно, что школьникам безразлична современная русская литература, важно, что своим присутствием они обозначают внимание к ней. При этом встреча с провинциальным толстяком тоже может быть увлекательна. Достаточно поиграть в редакцию: делим участников на команды, затем вперемешку выдаём им хорошие и плохие рассказики, стихи, заметочки и просим отобрать в редакционный портфель достойные тексты. После разбираем, указываем на ошибки. В кульминационный момент в «редакцию» врывается экзальтированная пенсионерка, которая требует объяснить, почему не напечатали её стихи про войну, и гостью нужно как-то утихомирить (опционально). Придумать можно много чего, главное вернуть в ритуал сопричастную, кремневую искру. Участник живого ритуала верит, что своими действиями поддерживает взаимосвязь с чем-то большим, нежели он сам. Отбывающие повинность дети лишь крепят усталость от мира взрослых да становятся восприимчивее к обольщениям крысоловов. Такая вот у нас сегодня литература.