Ваш главный тормоз наконец принес второй русреал, которым хотел поделиться, и это #АЛесаУНасТихие Алены Селютиной. #прочитала_посмотрела Итак, познакомимся с главным героем, Семеном. Семен — орнитолог, чья жизнь перевалила за середину, ему скоро 50. Два года назад у него умерла от рака жена Эля, его коллега и союзница еще со студенчества. Сам Семен с горем не справился, застрял в нем так глубоко, что ни работа, ни родные, ни психологи не помогли. Теперь у Семена прогрессирующее психосоматическое расстройство, сказывающееся и на сне, и на ВНС, и прежде всего на суставах пальцев. Руки Семена фактически уже не слушаются, с мозгами все тоже не очень хорошо. Перепробовав что можно, взрослые дети отправляют Семена в деревню к знаменитой знахарке Дарье. Ну как знахарке? Она дипломированный врач, но использует разные методы, от простых вроде сна, чаечка, бесед и еды до, прямо скажем, чудодейственных. У Дарьи лечатся все от местного люда до городских братков и бизнесменов. Семен ей, конечно же, не особо доверяет, но его интригует одна случившаяся в процессе его визита вещь: к Дарье принесли раненого мальчика, и она “зашептала” ему кровотечение. Хотя конечно же, попыталась это скрыть. Семен не может оставить это так и решает в деревне задержаться, попробовать пообщаться и полечиться еще, ну а сын Алеша остаётся за батей присматривать (и переводить книшшку для издательства, наш человек). И деревня, и Дарья, чудо как хороши, вот только чем дальше в лес… нет, толстых партизанов там не будет, но мужики там пропадают. У лесного озера. У озера, где когда-то покончила с собой девушка, чье сердце разбили. Ну? Разбираемся, что тут клево? 1. Кросс-жанровость. Основная механика у нас, пожалуй, хилинг (что было для меня неожиданно!): довольно приятный персонаж приезжает в уютный сеттинг, где каждое событие и деталь, от знакомств и злоключений до еды и пейзажей, понемногу рубцует его рану. При этом есть вещи, которые нас от хилинга уводят. В интересные стороны. Прежде всего это продуманный, очевидно сознательный сдвиг эмоций в сторону болезненной рефлексии. Ее подача — бег по кругу, дереализация, увязание, когда болит постоянно и при этом каждый раз по-разному — более характерна для литературы травмы, которая как раз исцеления не гарантирует. Семен проживает горе от первого абзаца и до финала, мучительно крутит его со всех сторон, ищет виноватых, примерно вот как мои Орфо и Эвер крутили со всех сторон войну, свое предательство и рабство, что, конечно же, замедляет основной сюжет. Семен тоже движется к свету маленькими шагами, а иногда его сильно отбрасывает назад. Уют вытягивает из эмоциональной канавы — а потом триггер отбрасывает туда снова. Я бы сказала, поженить такие жанры, несмотря на то, что в основе обоих один элемент — израненный персонаж — сложно из-за того, что у читателя от них разные ожидания и работают они через разные инструменты. Для них характерны разная событийная насыщенность, выбор деталей, подход к телесности и тональность. Но тут получилось. И это даже не все. Есть ведь еще мертвая Эля — не только классический haunting narrative character (он же троп “пляски вокруг мертвеца”), но и проактивный персонаж со своей ролью. Как так? Ну, haunting тут вполне себе переводится и буквально тоже, и это третий наш жанровый слоник. Тема призраков, заложных покойников и ведьмовства остается в плоскости магического реализма только до середины книги, дальше мы полноценно вступаем на территорию деревенской мистики. И уютный в целом художественный мир начинает обрастать саспенсом и эффектами зловещей долины, но об этом позже. 2. Семен. Интересный товарищ, который в прайм-эре, наверное, был чудо, как хорош. Вообще что за него, что за Дарью я говорю книге огромное спасибо, потому что репрезентации героев с недекоративной профессиональной идентичностью мне остро не хватало, а тут и орнитолог, и врач-знахарка, такие разные, но одинаково ищущие опоры том числе в любимом деле. Семен вот видит птиц в людях и людей в птицах, как бы это ни звучало. Иногда эта оптика забавная и слегка с подколом, иногда тревожная или лиричная.