Францию вновь охватили массовые беспорядки. Протесты, первоначально связанные с недовольством состоянием образования, ростом цен и сокращением доступности государственных услуг, переросли в масштабные столкновения с полицией, поджоги и разграбление магазинов. По данным властей, в демонстрациях приняли участие около 550 тысяч человек, организаторы называют цифру в 800 тысяч. В Лиможе подожгли здание городской ратуши, в Париже погромщики добрались до кварталов вблизи Елисейского дворца. Французская улица давно стала самостоятельным участником политического процесса. От Великой французской революции до мая 1968 года, от выступлений против пенсионных реформ до движения «желтых жилетов» — протест во Франции традиционно воспринимается не только как способ выразить недовольство, но и как инструмент непосредственного воздействия на власть. Однако в последние годы эта традиция все чаще приобретает разрушительные формы. Было бы слишком просто объяснить происходящее исключительно деятельностью радикалов, миграционными проблемами или очередными ошибками правительства. Все эти факторы могут играть свою роль, но за повторяющимися вспышками насилия просматривается более фундаментальное противоречие: французское государство сохраняет способность управлять обществом, но все хуже справляется с задачей формирования общественного согласия. В основе французской республиканской модели лежит представление о едином политическом сообществе граждан, объединенных универсальными принципами свободы, равенства и братства. Предполагается, что общая гражданская идентичность способна преодолевать социальные, культурные и религиозные различия. Однако на практике универсализм республиканских институтов сталкивается с весьма неоднородным обществом, в котором отдельные группы все меньше узнают собственные интересы в предлагаемых государством политических решениях. Особенно показательна разнородность нынешнего протеста. Учащиеся требуют улучшения условий образования, профсоюзы выступают против снижения уровня жизни, сторонники «желтых жилетов» возвращаются к критике экономической политики. Общая программа у этих групп отсутствует, но их объединяет ощущение, что существующие политические механизмы недостаточно учитывают их требования. То есть чем сильнее государство стремится выступать выразителем универсального общественного интереса, тем острее становится вопрос о том, кто и на каких основаниях этот интерес определяет. Когда значительная часть общества перестает видеть в институтах механизм представительства, улица начинает претендовать на эту функцию самостоятельно. При этом насилие не становится от этого более оправданным, но приобретает политическое значение, выходящее далеко за пределы обычной криминальной хроники. Для французских властей ситуация особенно неудобна в преддверии президентских выборов 2027 года. Правые получают возможность говорить о кризисе безопасности и государственного порядка, левые — о социальном неравенстве и последствиях экономической политики. Однако ни одна из этих интерпретаций сама по себе не предлагает ответа на более сложный вопрос: как восстановить доверие к политическим институтам в обществе, где недовольство возникает одновременно по столь разным основаниям? Возможно, главный симптом французского кризиса заключается не в том, что граждане вновь выходят на улицы — протест всегда был частью французской политической культуры. Гораздо существеннее, что общество все чаще оказывается способно объединиться против существующего порядка, но значительно реже — вокруг представления о том, каким этот порядок должен стать. И пока это противоречие сохраняется, очередное наведение порядка на улицах Парижа едва ли будет означать разрешение самого кризиса. 📎Подписывайтесь в MAX