Развитие искусственного интеллекта неожиданно вернуло гуманитарное образование в центр дискуссии о профессиях будущего. То и дело возникают новости, где рассказывается, например, о том, что что компания, располагающая уже 20 тысячами ИИ-агентов наряду с 40 тысячами сотрудников, вновь обращает внимание на выпускников гуманитарных специальностей. Все это презентуется как своеобразный реванш гуманитарного знания, поскольку еще недавно философам и историкам приходилось доказывать свою полезность в мире, где главным мерилом образования стала его прикладная эффективность. Теперь сама технологическая революция, казалось бы, признает недостаточность этого критерия. Здесь и обнаруживается любопытное противоречие: востребованность гуманитарного мышления вовсе не означает востребованности гуманитарного знания как такового. Корпорациям нужны не столько философы, сколько определенные свойства их мышления: способность работать с неопределенностью, интерпретировать контекст, находить нетривиальные связи и формулировать убедительные объяснения. Важно отдавать себе отчет, что среди философов таких людей немного, если они вообще есть — Сократов, готовых выпить цикуту исходя из своих политических убеждений и Диогенов, которые говорят Македонскому отойти, поскольку тот загораживает солнце на нашем веку не наблюдается. В этом отношении показательна позиция главы Palantir Алекса Карпа, который, напротив, предсказывает сокращение гуманитарных рабочих мест, одновременно выделяя «нейроотличных людей» как перспективную категорию специалистов. Оба руководителя ищут примерно одно и то же — мышление, не воспроизводящее привычные алгоритмы. Такое любопытное соседство кого-то может и оскорбляет (кроме настоящих философов), но при этом является очень симптоматичным. Да и подобная постановка вопроса — не воспроизводить привычные алгоритмы — игнорирует немаловажный факт: философия — это не способность мыслить нестандартно. Ее принципиальная особенность состоит в возможности подвергать сомнению не только предлагаемые решения, но и сами основания постановки задачи. Философ, если уж он зашел в область аксиологии, должен спрашивать не о том, как эффективнее достичь определенной цели, а о том, почему именно эта цель признается желательной и кто уполномочен ее определять. И здесь возникает куда более существенная проблема современного разговора об ИИ. Существует миф, который был создан не философами, но очень тешит их эго, мол, сейчас все чаще обращаются к философам и гуманитариям с просьбой определить этические границы применения технологий, сформулировать принципы их ответственного использования и т.д. Однако все эти вопросы лишь косвенно относятся к компетенциям философов, поскольку философское мировоззрение или образование не дает политического или морального права решать за других. Вдобавок, было бы очень наивно полагать, что все те, кто имеют реальную экономическую и политическую власть, вместе с владельцами технологий готовы прийти и добровольно отдать их в управление философам. И пока гуманитарное знание привлекается преимущественно для сопровождения уже заданных технологических процессов, его критический потенциал оказывается встроенным в ту же систему, которую оно могло бы поставить под вопрос. Философия стала востребованной именно тогда, когда ее пытаются свести к набору полезных компетенций. Поэтому вопрос, кажется, стоит формулировать иначе: не «спасет ли новая ниша рынка труда в виде ИИ-сектора гуманитарные профессии?», а «способно ли гуманитарное знание сохранить самостоятельность в мире, где критическое мышление активно продается и покупается?». Ведь если философ нужен только для того, чтобы сделать технологический прогресс эффективнее, то его возвращение на рынок труда едва ли можно считать победой философии. 📎Подписывайтесь в MAX